Чтение онлайн

Российские вертолеты постоянно перелетали через Кавказский хребет и доставляли в блокированный грузинами Ткварчели оружие и продовольствие. На протесты грузинского МИД отвечали: клевета.

Но когда грузинская сторона вынудила все-таки один из таких вертолетов сесть в Сухумском аэропорту, – он оказался загружен оружием, управляли им русские пилоты. Их отдали под суд, им “по законам военного времени” грозил расстрел. Перед телекамерами, глядя себе под ноги и утирая пот, они сознались, что делали по два рейса в день, что каждый рейс стоил 20 тыс. рублей. После признания летчиков отпустили.

Грузины собрали из запчастей на авиазаводе в Тбилиси четыре “Су-25” и ими пытались противостоять российским авиационным отрядам. Но стоило только самолетам подняться в воздух, как с российского аэродрома в Бомборах прилетали “Су-27” и отгоняли их. И вот однажды, уже весной девяносто третьего, во время подобной стычки один из “Су-27”-х был сбит с земли “Стрелой”. На виду у всего города он медленно падал, размазывая по небу жирный густой дым, и врезался в волны метрах в 500 от берега. На протест грузинской стороны министр обороны России Паша Мерседес заявил, что в указанный день ни один российский самолет на Черноморском побережье не поднимался в воздух и что он не может сказать, чей это самолет. Скорее всего, это грузины перекрашивают свои самолеты под российские, сами себя бомбят, сами себя сбивают, чтобы тем самым опорочить Россию.

Через два дня на пресс-конференции в Тбилиси журналистам всего мира был продемонстрирован поднятый водолазами личный жетон пилота и удостоверение личности майора Федоренко. Паша Мерседес снова выступил по телевидению и заявил, что – да, это наш летчик и наш самолет, но он в тот день совершал тренировочный полет, потерпел аварию и упал в море, а сбит он не был, так как не находился над боевыми позициями.

Поучаствовали российские офицеры и в сухумской охоте за автомобилями. Видимо, под девизом “А мы чем хуже?”.

Анатолий Плютто, доктор физико-математических наук, работавший со мной в СФТИ, пытался спасти свой “ГАЗ-3111” в одном из боксов санатория МВО. В том же боксе поставил свой “ВАЗ-2107” другой мой знакомый, врач-анестезиолог Володя Медведев. В неделю раз они приходили в санаторий, чтобы “проведать” свои автомобили, а заодно рассчитаться со “сторожами”. Придя туда в очередной раз, они обнаружили бокс пустым – машин не стало. Командир батальона поохал, поудивлялся и обещал разобраться.

Он “разобрался”. Пострадавшим он доложил, что к часовому ночью подошли двое грузин с улицы и предложили 100 тысяч рублей за то, чтобы тот выпустил их с машинами, что часовой и сделал. (Как солдат добыл ключи от боксов, если ключи постоянно находились у начальника караула, комбат-батяня не сказал.) Привели самого виновника пропажи. Парень ничего не отрицал, но по его глупенькой улыбке все было ясно. Напоследок комбат предложил пострадавшим обратиться в военную прокуратуру, которая находилась в штабе погранвойск в городе Адлере… На том и разошлись.

Как во всех прифронтовых госпиталях: от боя до боя затишье, после боя на операционные столы, как на чаши весов, ложатся чьи-то судьбы… Люди, продырявленные металлом, обожженные… клейменая собственность войны. Стоны, но страшнее – молчание.

Привыкнуть – и научиться быть полезным.

И забыть пока про их мародерство и высокомерный кураж, про сожженные дома.

Здесь не судят, здесь спасают.

Через неделю после начала войны я отправился в Первую городскую больницу, где расположился военный госпиталь.

Уже много лет я был связан с этой больницей теснейшими узами. Здесь после инфаркта я наблюдался у кардиолога. Сюда ложился с обострениями “по сердечной линии”, с язвой желудка. Врачи давно уже воспринимали меня как своего. Частенько я ремонтировал оборудование и в конце концов был принят на полставки – заглядывал один-два раза в неделю, чинил то, что поломалось.

Но это было так давно… семь огромных дней отделяли нас от мирной жизни.

…Главврач Гиви Гегечкория, нервно шагая по кабинету, ворчал:

– Сегодня уволил электрика. Отказался нести белье в прачечную… А ведь на четыре ставки был оформлен! Сестра из реанимации перестала ходить на работу. – Он прикурил, затянулся. – Жена твоя пойдет к нам санитаркой?

Я ответил – наверное, да, на что-то надо ведь жить. А надо сказать, новые власти начали выплачивать зарплаты работникам госпиталей и дворникам.

– Ладно,- кивнул Гиви,- бери вон ручку и бумагу, пиши: “Прошу принять меня электриком на две ставки…”.

А внизу в это время кричал от боли раненый, хирург кричал кому-то, чтобы помогли поднять носилки.

Шел ночной обстрел города с абхазских позиций. “Град” то там, то здесь крошил стены огненными зубками. Пожары.

И вот – горит в центре города здание Государственного архива Абхазии (до революции – костел). А вокруг… это удивило… охрана из военной полиции. Охраняют пожар? Но потом один из полицейских подошел к горке папок, лежавших на асфальте, поднял парочку и бросил в огонь. Удивление прошло. Подобное уже не удивляло. Архив горел двое суток – и двое суток стояло оцепление.

Говорили, что подобным образом сгорел и Институт абхазского языка, литературы и истории. Охранявшая пожар полиция даже избила приехавших пожарных, чтобы не лезли не в свое дело. (Пожарными в Сухуми служили в основном армяне. Они-то и попали под горячую руку.)

Примерно в те же дни (недели через две с начала войны) был разграблен и разгромлен Культурный Центр абхазов, помещавшийся в бывшем дворце князя Дадиани. Это уже не стали маскировать под последствия обстрела.

Поджигать начали в открытую. Сгорел лучший ресторан в городе – “Москва”. В середине зимы – вокзал, Институт субтропического хозяйства. Казалось, здесь никто не собирается больше жить – здесь поселилась война.