Зона горизонта
Шрифт:
Дождь барабанил по клеенчатым дождевикам, когда мужчины заметили вдоль просеки не иначе как дьявольщину. Неизвестный стегал хлыстом пегую тощую лошадь, что тащила перегруженную телегу. Животное мотало головой, фыркало и било передними ногами, за что получало еще больше лихих затрещин. Брыкающаяся кобыла резко взяла в сторону от очередного замаха. Колеса споткнулись о тугой борт колеи, накренив телегу. Поклажа из-под брезента высыпалась в густое разнотравье.
Грибники сразу распознали кладбищенские кресты, которыми живодер набил телегу. Все основания крестов подбиты треугольными засечками топора. Сверху дерево было темное, мутное, почерневшее от воды и снега, а на обрезах крестов – светлое, занозистое.
– И выпало их штук двадцать… не, больше! Целых сорок! – пересказывал малость протрезвевший грибник соседям, пока в очереди в кассу за билетом стоял. – А на двух хрестах-то – тела женские! Холые! Связанные и распятые по рукам и ногам! На хрестах-то они болтались на тех!
– Ешкин кот! Во меня б с пол-литра так мутило! – рассмеялся дедок, пересчитывая копейки сдачи. – Охоленные бабы шо бы мерещились, а не повестки за неуплату по воде-то!
– Вот те крест, старче! Не брешу! Скажи, Павло, скажи ему, шо не брешем! Сам же ж видал! – ткнул мужчина локтем собутыльника, точнее, согрибника.
– Ай, отстань ты, Митько… не нашего ума дело. Не видал я! Не видал, – повторил он прямо в лицо старика, застывшего со сдачей. Тот не торопился. Надеялся про обнаженных еще какую байку-то послушать, чтобы поздней мужиков за удочкой подивить.
– Огонь синюшный, кажи, тоже не видал?! – разошелся Митько. Он теперь горлопанил так, чтобы все пять человек в очереди за билетом слышали его. – Коняку когда хлестать закончил изверх тот, зажглося пламя. Синим оно полыхнуло! Синим! – присел на корточки грибник и развел руки в стороны, выдерживая паузу. – Вот такэ-э-энный столб! Гляжу – а коняки-то и нету!
– О заливает! Сам ты синий! Проспись, братюня!
– А ну, билет скупай и нас не задерживай!
– Тихо вы, охалтелые! – пришлось кассирше Марфе выйти из теплого рабочего закутка. Отставила она кипяток, отложила бублик, что макнуть в джем клубничный зря торопилась, да вышла на моросистый перрон.
– Эй ты! – шикнула на Митько. – С очереди вышел! Дай мне людей поотпускать или милицию на тебя вызвонить?
– Милицию не надо, касаточка, – занервничал Павло, не любивший с законниками пересекаться. В прошлом-то у самого грешок случился с отсидкой в пять лет за кражу. – Водку мы пили. Привиделося ему, честной народ, привиделося про кресты-то! Не слухайте дрянного алкаша!
Павло поднял собутыльника с карачек.
– Ротяру захлопни! – наскоро шептал он. Оттащил на лавочку у рельсов. Опустил мешок податливого тела на три сбитые доски да встряхнул. – Было чего или не было, не мы юродствовали. Не лезь, ховорю! Я на стреме-то, как дурак постоял, думал, кассу заберут. Два трупа! На пятихатку по дурости откинулся! И ты молчи! Пришьют нам… и баб тех, и коняку, и хресты… А молчишь – значит, и не было.
– Они ж там были, Павка… Были две девки-то…
– На, выпей! – пихнул он в руки впечатлительного парня непочатую чекушку.
Павло сам билеты купил. Порадовался, что у кассы мужики и бабы разошлись. Послухали бред алкаша да разъехались по садам капусту квасить, бражку настаивать.
Подошла электричка. Павло затащил корзину с белыми грибами, притулится возле окна, заняв пустым пивным бидоном местечко для Митьки. Тот докуривал возле дверцы. Швырнул окурок о диск колеса. Поморщился от вида стопы искр и шагнул на нижнюю ступеньку.
– Эй… эй ты, хрибник! – окрикнул женский голос. Узнал он лицо кассирши из билетной арки. – Чего там с кобылкой-то стало? Каживал ты, исчезла она. Як так-то?
Грибник головой поводил, не стоит ли где рядом Павка, и выдал:
– Испепелил ее живодер. Синим пламенем испепелил!
– Животину поджег?! Не пошла бы от спички-то.
– Пошла! Синим огнём пошла… Так пошла, что я… – сглотнул он. – Не понял, а хде кобыла-то? Охонь то или нет? Хлабысь! Была коняка и нету! Один синий пепел дурную ромашку заштриховал.
– Синий охонь? Синий, ховоришь? – недоверчиво глядела Марфа.
Митько кивнул и начал креститься не в ту сторону.
Динамик над ухом прокряхтел о закрытии дверей. Лязгнули створки, огородив ширмой грибника с кассиршей, что священника на исповеди с прихожанином.
– Хде было-то оно? – кричала Марфа, ускоряя шаг и держась рукой за створку двери. – Хде лошадь синим жгли?
– В трех километрах! Вышка! Электрическая…
– Нумер какой?
– Четырь… соро…
Разжевывая лязгом колес остатки слов, туман проглотил электричку.
Вернулась Марфа за кассу. Развернула картонку «технический перерыв» и потянулась к телефонной трубке.
– Але, – набрала по номеру старшего по станции, – Яков Хеоргич, соедини с хородом.
– Давай нумер.
– Нуль два.
– Милиция? Чевой-то вдрух?
– Хулихганы. Доложу. Или хошь, шобы сызнова стекла краскою изрисовали?
– Обожди. Наберу я твои нуль два.
…
Вышки с четвертой по сорок девятую умещались на расстоянии в десять километров. Воеводин с Калининым и десять их оперов разделились попарно, прочесывая тропы, по которым в состоянии была пройти телега.
Семен торопился. Как увидел поле ромашек, а на одном из лепестков – синий пепел, рванул наперерез.
– Стой! – не поспевал за ним Володя Белкин, проваливаясь в пустоши кротовых подкопов. Навернулся, а когда из гнилостного благоухания ромашки вынырнул, Воеводина и след простыл.
Семен у кромки поля взял левее. Учуял что-то… Нет, не запах гари или дыма. Цветочный аромат учуял. Яркий. Концентрированный. Что-то знакомое… родное, что-то будто из детства.
– Поле, – вдохнул он полной грудью, – лаванда, ирис, сладкая медуница и полынь с календулой.
Их запах Воеводин помнил с яслей. Полынью бабушка его от мух мела половики, календулу срывала да высушивала в зимний чай. Так и грузчики говорили. В ящике, где позже сгорели две жертвы с холодильниками, цветами пахло.