Чтение онлайн

Была Вселенная. А в ней был звездолет. И был звездолет маленьким. Высотой всего-навсего с гору Маунт Вильсон, да и то если не считать обсерваторию на ее макушке.

Кому такой понравится?

–  Броню бы помощнее, - вздыхали люди.

–  И двигатель…

–  Чтобы пол-Галактики на одной заправке…

–  Противометеоритную пушку…

–  Многоствольную…

–  А каюты?.. Это же курятник!

–  Увеличить оранжереи!

Конструкторы почесали в затылках.

Затем кивнули.

И начал звездолет расти.

Очень скоро он достиг величины Эвереста - разумеется, не считая высоты флажков, оставленных на вершине этой горы разными экспедициями.

–  Все равно слаб двигатель, - буркнул кто-то.

–  И броня дохлая…

–  И запас топлива мал…

Конструкторы почесали в затылках. И кивнули.

Когда под звездолетом начала прогибаться земная кора, его перенесли на ближнюю орбиту, а когда его тяготение стало вызывать океанские приливы высотой с Тадж-Махал (не считая, естественно, купола), отвели еще дальше. Звездолет был все еще мал: массой с Луну, если не считать тех метеоритов, что упадут на ее поверхность в будущем.

–  Прочность ни к черту, - осудили люди.

–  А разгонные характеристики? О грузовместимости вообще молчу…

–  Жаль, не хватает сырья…

–  А планеты на что?! Конструкторы кивнули. Затем кивнули снова.

И кивали много раз.

И стал звездолет большим-пребольшим - во всю обозримую Вселенную. Не считая, понятно, той малости, что осталась за полем зрения. И все были довольны. А от звезды к звезде людей стал возить внутризвездолетный межпалубный лифт.

Вначале лифт был маленьким…

Когда на первом курсе у нас было творческое задание - моделирование пословиц, поговорок и всяческих идиом, исходя из довольно странных вводных, - общий восторг вызвал такой перл: “хвастается, как родитель”.

По крайней мере, мои охватили своим хвастовством весь город. Не осталось грудного младенца, который бы не знал, что Сашка Зенин принят в Академию астронавтики на факультет гипнолингвистики. Особенно деды с бабками старались, загибая пальцы: во-первых, стипендия огромная, а в дальнейшем - оклад и премиальные просто астрономические; во-вторых, пенсионный стаж короткий (это они особенно подчеркивали, гипнолингвист в тех редких случаях, когда работает, пашет с такой нагрузкой, что год за десять, хотя сам этого сперва не замечает); в-третьих, его берегут, все переходы он проводит в анабиозе (слово “перелет” я истребил из семейного обихода раз и навсегда, это воробей летает, а суда ходят, в особых случаях бегут); были еще в-четвертых, в-пятых и в-тыщу-двести-сорок-пятых.

А я, честно говоря, сунулся на гипнолингвистику с горя, потому что не прошел на факультет полевой разведки по физическим данным. Тренируйся хоть до инфаркта, а против собственной анатомии не попрешь…

Но я знал, главное - зацепиться. Когда окажусь в экипаже, тогда и разберемся, кто тут больше подходит для полевой разведки!

Нельзя сказать, что из меня получился блистательный гипнолингвист. Я попал на факультет по результатам тестирования - то есть у меня изначально была почти не развитая способность к считыванию, а также сидящая в какой-то очень глубокой щели промеж извилин способность к системному анализу. Вот ее из меня долго выманивали! Даже чуть не отчислили. Но я удержался и стал специалистом не хуже прочих. На последней практике, а выкинули нас на восточном побережье Африки, я заговорил на местном языке после двадцатиминутного прослушивания. Это хороший результат, у нас были ребята, кому хватало и десяти минут, но ведь все зависит от текстов, которые слышишь, от обстановки, от инфонасыщенности, а некоторые дикари умеют ставить блоки, что кажется нереальным, однако встречается чаще, чем хотелось бы. Между прочим, прокрутка в голове белого шума для охотника - тоже оружие, потому что иная дичь имеет не меньше способностей к гипнолингвистике, чем наш первокурсник.

После Академии я был направлен в транспортный флот в должности лейтенанта и прикомандирован к Главной инспекции. Была у них там неизвестно зачем штатная единица “гипнолингвист-психолог”. Наверно, на случай аварии инспекционного лайнера с начальством где-нибудь совсем на периферии. Я там взвыл от скуки, а потом ребята перетащили меня на экспедиционный борт, и все решилось буквально в двадцать четыре часа. Я даже не понял, куда и за каким чертом меня несет, как шлепнулся в анабиозный саркофаг.

А потом я проснулся.

Собственно говоря, именно к этому меня и готовили. Лечь в ванну на борту, а открыть глаза где-нибудь за альфой Центавра. Но и в кошмарном сне мне бы не привиделась такая картина: я лежу по уши в грязюке, а надо мной - чумазая рожа Люськи фон Эрдвиц, рот в крови - губа прокушена, а дрожащий голосишко причитает:

–  Ну, Сашка, ну, Сашенька, миленький, солнышко, давай, просыпайся!.

–  Какое я тебе солнышко?!
– еле произнес я.

Нас испытывали на переносимость анабиоза, но тогда с каждым нянчилась бригада медиков. Стоило открыть глаза - вот тебе таблеточка, вот тебе кислородный коктейль и вот тебе ароматерапия!

Тут была такая ароматерапия, что меня чуть не вывернуло.

–  Люська, кто из нас обделался?..

–  Чтоб ты сдох!
– ответил Люська.
– Это же болото! Откуда я знаю, кто здесь нагадил?

–  А мы, значит, прямо в кучу приземлились?

Я сел. Голова плыла сквозь радужные облака. Люська поддержал меня.

Его дражайшие предки с трудом нашли бы на глобусе свой ненаглядный фатерлянд, но вот назвать сына Люсьен-Мария - на это их хватило, это они проделали без посторонней помощи. Люсьен-Мария фон Эрдвиц! Убиться веником! Особенно если представить себе этого фона на его доподлинной, а не исторической родине - в Челябинске.

Его в экипаже пробовали звать Машкой, дело кончилось плохо замаскированным под спарринг мордобоем в спортзале. На Люську он волей-неволей соглашался, но без особого энтузиазма. Борька Нестеров стал врагом номер раз только за то, что однажды позвал через весь холл: “Лю-у-сик!”

–  Мы приземлились на Эф-сто-семнадцать, если это тебе что-либо говорит, - сообщил Люська.
– Еле успели вскрыть капсулы с анабиозниками.

–  Так это что - аварийная посадка?

–  Вот-вот.

–  А?.. Крейсер где?..