Чтение онлайн

А есть как хотелось! Хоть плачь. Он и заплакал бы, если б знал, что поможет. А попусту зачем же? Да и гордость не позволяла.

Все ленинградцы голодали, многие умирали. Как Володькина мать. Но почти никто не плакал. Держались до конца. И умирали молча — дома, на работе или где доведется.

Можно бы, конечно, толкнуться к соседям, только никого почти во всем доме не осталось. Прежде в их коммуналке четыре семьи проживало. Взрослые мужчины в первые недели ушли на фронт. Когда на улицах появился плакат «Все на защиту Ленинграда!», ушел и старичок, учитель Белоногов, в народное ополчение записался. В школе он математику преподавал. Женщины с детьми эвакуировались, еще в августе. Жена Белоногова, Ксения Михайловна — душевная была, добрая, — так и не дождавшись весточки от мужа, умерла в начале зимы. Карточки продовольственные потеряла за целый месяц. А может, украли у нее.

Осталась теперь на всю квартиру одна Серафима Афанасьевна. Она самую ближнюю к выходу комнату занимает. Но к ней лучше не соваться. И прежде-то нелюдимая была, а тут словно осатанела.

Из своей комнаты Серафима появлялась редко. А если встречала Володьку в коридоре, старалась проскользнуть незаметно. И никакого внимания, будто не человек перед ней, а неодушевленный предмет — стол или тумбочка.

Однажды, когда они с Серафимой уже вдвоем в квартире остались и надо было мать похоронить, Володька попытался заговорить с неприветливой соседкой.

— Тетя Серафима, можно ваши санки взять? — попросил, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Мамку отвезти…

Соседка зыркнула на него осоловелыми глазами.

— Санки тебе? — прошипела сквозь зубы. — Ты их покупал? Заморыш несчастный! Бросишь где-нибудь, а я что буду делать?

И откуда такая злость берется?

— Верну я… — попытался возразить Володька.

— Не дам, — упорствовала Серафима. — Другой катафалк ищи.

И прошаркала в свою комнату. У Володьки даже дух перехватило от такой бессердечности.

— Сама ты катафалк! — бросил ей вдогонку. — А санки я все равно возьму.

И взял. Доплелся с ними до фабрики, оттуда отвез мать на сборный пункт, куда покойников со всего района доставляли, положил прямо на снег. Постоял, на прощание шепнул побелевшими губами: «Прости, мама». Всплакнул незаметно, чтобы не увидел кто-нибудь, и вернулся домой. Санки, конечно, поставил на место. Серафима потом и пикнуть не посмела. Сделала вид, что ничего не заметила.

На что она жила, никому не ведомо. Скрытная была, даже общей кухней не пользовалась. Но, судя по запахам, которые из ее комнаты расползались, питалась она неплохо. То ли оладьи пекла, то ли картошку жарила. У Володьки слюнки текли и голова кружилась, когда он мимо Серафиминой двери проходил. Манна небесная, что ли, на нее падала?

Кое-что Володьке стало понятно, когда дворничиха Варвара, повстречав однажды Серафиму Афанасьевну у подъезда, сказала ему — в тот момент он рядом оказался:

— Живет не тужит. На драгоценностях держится.

— Как это? — не понял Володька.

— А так, очень просто, — доходчиво пояснила дворничиха. — На Сенную шляется, толкучкой кормится. Там в обмен на золотишко да редкие вещи всего достать можно.

Разговор этот Володьке запомнился. Воображение нарисовало ему живописную картину изобилия. И когда стало совсем невмоготу, начал прикидывать: не сходить ли ему на толкучку? До Сенной площади рукой подать. Но с чем? Ясно, деньги там не в ходу. Да и не было их у Володьки. Тех рублей, которые он получал за работу в мастерской, хватало только на то, чтобы выкупить скудный паек по карточкам. И конечно, не было у него драгоценностей, такая роскошь в семье Чистяковых не водилась.

«Значит, — соображал Володька, — надо найти что-нибудь особенное, редкую штуковину какую-нибудь, пригодную для обмена на продукты».

А что? И где? Мысль обокрасть богатую Серафиму он отбросил сразу. Совесть не позволяла. То, что он воспользовался санками Серафимы, чтобы похоронить мать, еще ничего не значило. Надо было выполнить сыновний долг. И потом ведь он поставил санки на место, в целости и сохранности. Но украсть… Нет, этого он не смог бы.

Оставалось поискать у себя.

Наибольшую ценность из того, что он имел, представляли книги. С третьего класса начал собирать, когда в пионеры приняли. Отец посоветовал. За четыре года собралась небольшая библиотека. Юный боец парижских баррикад Гаврош, американские ребята Том Сойер и Гекльберри Финн, рабочий парень Павка Корчагин, герои гражданской «красные дьяволята» были как бы лучшими друзьями Володьки. С ними он участвовал — мысленно, конечно, — в увлекательных и опасных приключениях. У них учился честности и преданности долгу, находчивости и отваге. Им старался подражать и в своих поступках. Эти книги были для него чем-то вроде фильмов «Чапаев» и «Мы из Кронштадта», которые он раз по десять в кино смотрел.

В блокадную зиму книги пришлось спасать. Сначала — от огня. Когда дрова кончились и от мороза даже стены инеем покрылись, стала Володькина мать толкать в печку все, что могло гореть и давать тепло. Тут и книги подвернулись.

— Не надо, мама, — жалобно взмолился Володька. Ему показалось, что они не просто бумагу сожгут, а всех героев, о которых в книгах рассказано, в огонь бросят.

— Но ведь мы замерзнем, Вовочка, — постаралась убедить его мать. — Ты посмотри на себя. Дрожишь, как осиновый лист.

Действительно, у Володьки иногда зуб на зуб не попадал от холода. Было жалко себя, и так хотелось согреться, что никакими словами не передать. Но и книги жалко было.

— Ничего, мам, я выдержу. Вот увидишь, выдержу… — крепился Володька и убеждал: — Я что-нибудь другое найду. Поищу и найду.

И столько было в его словах мольбы и готовности все выдержать, что мать не стала настаивать.

Он и впрямь полазил по окрестным дворам, нашел в развалинах разбомбленного дома два колченогих стула. На какое-то время их хватило. Обои догадались использовать. А потом опять стали замерзать. Но о книгах мать уже не заикалась.

Другая опасность нависла над книгами уже после смерти матери. Однажды, придя с работы и копаясь в поисках пищи по всем углам, Володька заметил, что книги стали плесневеть, коробиться. На корках и корешках появились едва заметные белесые пятна. Оказывается, сырость была виновата. Со стены она перешла на книжную полку.

И Володьке пришлось срочно спасать положение. Теперь книги рядом с ним, на диване. И не портятся, и, когда захочется перечитать, можно даже лежа любую взять и полистать. И о голоде на время забывается.

Да, с книгами Володька расстаться не мог.

Может, вещи отца и матери отнести? Тоже нельзя. Все, что касалось памяти родителей, для него было свято. Ратиновое пальто, кроличья шапка, шерстяной темно-синий костюм постоянно напоминали об отце, поддерживали надежду на его возвращение. Полгода нет вестей? Ну и что? Мало ли какие случаи на войне бывают. Может и появиться неожиданно. Как Володька встретит его, если вещи разбазарит?

Мать уже не вернуть. Но пусть хоть вещи напоминают о ней.