Ясень, Бальмонт Константин Дмитриевич (Гридинский)

Ясень

на обложку

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт:

Сага

Черту змеиной единя чертой, Течёт ручей, чья чудотворна влага. В нём боги пьют. В нём мудрость и отвага. Огонь, венчанный с свежею водой. Напиток вдохновенный и святой, Из недр земли исторгнутая брага. На берегу сидит и грезит Сага, Пьёт с Одином из чаши золотой. Ручей втекает в пенистое Море, Туда плывёт, весь вырезной, дракон, Корабль-костёр, в лазоревом просторе. Там мёртвый Бальдер. Умер, умер он. И волны вторят в долгом разговоре: Бог Солнца, Бальдер, будет возрождён.

Она сидит, задумавшись глубоко, Сестра богинь, чей дар священный – речь. С ней рядом Один. Опершись о меч, Вперяет в даль единственное око. Дремотна Сага. Все решенья Рока Ей ведомы. Исход и ход всех сеч. Весь обиход людей, разлук и встреч, Всё бережёт она в размерах срока. Из пряжи снов немую нить продлив, Завяжет в страшный узелок из дрёмы. Сплетёт из слов высокие хоромы. Взирает Один строг и молчалив. И вдруг с плаща в рассказ уронит громы, Чтоб был конец и грозен и красив.

Летопись листьев

Когда на медленных качелях Меняли звёзды свой узор, И тихим шёпотом, в метелях, Вели снежинки разговор, – Когда от северных сияний Гиганты Ночи не могли Заснуть, и ёжились в тумане, Во льдистой колющей пыли, – Когда хрустением сердитым Перекликались по векам, Над Океаном ледовитым, Материки к материкам, – Когда в чертах тупых и острых Установились берега, Возник священный полуостров, Где вещи до сих пор снега. Доныне зимы там упорны, Но нежны помыслы весны, И до сих пор колдуют Норны, В час ворожащей тишины. Когда, ещё без счёта, ночи Не отмечались там никем, И не был слышен смех сорочий, И лес без певчих птиц был нем, – Когда в молчании Природы Та пытка чувствовалась там, Что в тесный миг вещает роды, Ведёт по узким воротам, – Осина, в бледности невольной, Вдруг вспела шаткою листвой, И перепевом, крепкоствольный, Отбросил ясень шёпот свой. О чём два дерева шептали, Какая тайна в них была, Лишь знает Солнце в синей дали, Лишь помнит Месячная мгла. Но ясень мужем стал могучим, Осина нежною женой. А в тот же час, по чёрным тучам, Гроза летела вышиной. И разорвавшиеся громы, И переклички всех ветров, Молниеносные изломы, Ниспали в ёмкость голосов. Они возникли отовсюду, Из ямин, впадин, и пещер, Давая ход и волю гуду, Меняя звуковой размер. Всё было вскрытье льда, дрожанье, Вся разорвалась тишина, От комариного жужжанья До рёва ярого слона. А ясный муж смотрел, любуясь, На синеглазую жену, Ещё не зная, не целуясь, Но, весь весна, любя весну. И был в их душах перешёпот, И ощупь млеющих огней, Как будто самый дальний топот В века умчавшихся коней.

Прозренье

Бездонно Небо, но бездонна Вдвойне – бездонная душа. Всего достигну непреклонно, Познав, что Вечность хороша. Свивая в винт свои мгновенья, Дам ход живому кораблю. Весь мир вберу в моё прозренье, Затем что я весь мир люблю.

Утро Земли

Мне нравится Утро Земли во всей красоте безобразий, В нём глыба до глыбы ползёт. Завопил, полюбив, мастодонт. Сто вёрст для мазурки громов. Чимборасо для сказок в алмазе. И ящеры в семь этажей. И везде без людей горизонт.

В былое время

В былое время я жил богато, Ходило Солнце вкруг меня, И от восхода вплоть до заката Лишь мне струило ток огня. Планеты в небе свивали тропы Не в празднолюбии пустом, А чтобы мог я знать гороскопы, И в мире верным шёл путём, В былое время и со зверями Имел я краткий разговор, Скажу: «Придите», – и шли стадами, Какой тут мог быть с ними спор, Они же сами ведь разумели, Что имена пропел им я, Что лев быть должен лишь в львином теле. А раз змея, так ты змея. И если в лапе прорез занозы Иной злосчастный чуял лев, Ко мне смиренный, и чужд угрозы, Он шёл, как овцы ходят в хлев. Играл я в войны, – и шли кометы, Я был подвижник, брошен лук, – И был как столп я, весь в мох одетый, Гнездился дрозд в ладонях рук. В былое время я весь был в Боге, Был длань, и меч, и тишь, и страсть, А ныне вечно лишь на пороге, Чего-то в чём-то только часть.

Тот предок

Тот предок был такой же, как гиббон, Но не гиббон, а брат гиббона сводный, Средь обезьян властитель благородный, Взлюбивший в ветках тихий листозвон. К ветрам любил прислушиваться он, К журчанью птиц, к игре волны свободной, Во всём искал он цепи звуков, сходной С тем, что ему привиделось как сон. Он первый поднял голову высоко, И беспричинно так её держал, Вверху был круг, велик, лучист, и ал. Как исполина огненное око, Он вдруг запел, себя пугаясь сам. Так звук Земли раскрылся Небесам.

Рука

Благословляю обезьянью руку, Хоть страшны мне движения её, Затем что, вдохновение своё Забыв, она утратила науку. Среди древнейших полуобезьян Был некто ставший получеловеком. Зверьми он сопричислен был к калекам, Не мог он ползать и прямил свой стан. От предка ли я отрекаться буду, Пусть был четырерук он и мохнат? Рука есть воплощённый в ощупь взгляд, Рука есть мост к свершению и чуду. К оттенкам чувства приурочив звук, Он ключ нашёл для полнозвучной гаммы, Его должны включить в великий храм мы, Да молится деянью предка внук. Благословим тот лик, тот мозг, ту руку, Она схватила молнию в веках, А после, бога чувствуя в руках, Потомок подарил циклоны звуку.

Закатная пирамида

Улетели священные ибисы, Не алеют озёра фламингами, Пронеслись Австралийские лебеди, Апокалипсис птичий свершён. И не скажут о Духе нам голуби, Не расскажут нам детского ласточки, Только где-то поют пересмешники, Перепев, перезвук, перезвон. Не восходят над Нилом папирусы, Не приветствуют Горуса лотосы, Только пепельно-чёрные ирисы Расширяют испуганный глаз. Да кровавятся тени закатные, Расцвечают Пустыню вечернюю И о Сфинксе, когда-то вещательном, На песках вышивают рассказ.

Алый изумруд

Птичка алый изумруд Распевает, да не тут, Не над нашими полями, А за тёплыми морями. Почему её зовут Птичка алый изумруд? Вся она – как лист зелёный, Голос – ангельские звоны. Вся зелёная она, А на грудке два пятна, В честь востока и заката Два зажжённые граната. Легкокрылая она, Запоёт, дрожит струна, Точно лунный дух печальный В церкви молится хрустальной. Если алый изумруд Люди в клетку закуют, Вмиг погаснет без возврата, Нет листка, и нет граната.

Солнечник

Есть солнечник-колибри. Птичка эта В своё гнездо вплетает красный мох. В Бразилии, в стране цветов и света, Она жужжит, и любит птичку Бог. Под самкою яички ярко-красны, Самец летит, как брошенный рубин. Так меж собой во всём они согласны, Как будто мир есть красный цвет один. Всего охотней в алый час заката Они жужжат, касаясь лепестков, И венчиков, где ладан аромата Исходит из цветочных огоньков. Когда же кровь колибри, кровь живая, Ему споёт, что крайний час настал, Взлетает к Солнцу птичка, догорая, И в этот день закат особо ал.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10-18