Чтение онлайн

Мы приехали в субботу днем и сразу принялись перетаскивать чемоданы и ящики с продуктами на застекленную веранду домика, рассчитанного на две семьи. Отец, высокий, угловатый, состоявший, казалось, из одних костей, снял шляпу и положил ее на блестящий черный капот машины, чтобы она не слетела с головы, пока он таскал тяжести.

Мама, все еще заплетавшая волосы в две длинные, до колен, косы, оттягивавшие голову назад, обосновавшись в кухне, вынимала из коробок рисовые хлопья, маринованную свеклу, замороженные пирожки и сгущенное молоко для своего коронного блюда - пирога с лаймом, который она пекла каждое лето. Пустые полки были заботливо застелены желтой бумагой, постели заправлены накрахмаленными до хруста простынями, а в вазе на столе пламенел букет оранжевых лилий. Поставив чемодан на койку в своей отдельной комнате, я вернулся к машине за сумкой с комиксами и юмористическими журналами, когда хлопнула соседняя дверь и мимо меня проследовал худенький длинноволосый мальчик в зеленых шортах и черных кедах с молниями по бокам.

С Алексом Круком мы познакомились за три года до того, когда перед конфирмацией посещали в Балтиморской воскресной школе бесконечные занятия по катехизису, переведенному и адаптированному для соблюдающих византийский обряд. Служба всегда проходила на старославянском - языке, которого никто не знал. Неясно было даже, понимает ли сам священник то, что произносит. Поэтому мы не прислушивались к словам. Тогда мы с Алексом - худощавым, почти тощим ребенком с острым подбородком и блестящими зелеными глазами - еще не подружились. Оказалось, что его фамилия по-украински означает - Ворон, но я, помнится, подумал, что похож он больше на муравья. На занятиях он сидел на задней скамье, в то время как я оккупировал переднюю. Помню, как он бубнил Малую рождественскую молитву, а дьякон с двойным подбородком гремел: "У тебя что, камни во рту, парень?" - и ставил в пример меня, что было несправедливо, поскольку Алекс посещал всего лишь бесплатную среднюю школу, в то время как я учился в частной школе св. Клемента.

На полпути к подножию холма он остановился и крикнул:

– Хошь посмотреть на игру?

Я вопросительно взглянул на отца.

– Иди, Николас, - разрешил он.

Это означало официальное открытие летнего сезона. Я побежал за Алексом сначала вниз, потом вверх по насыпи, откуда открывалось футбольное поле, там шел матч. Восемь мужчин и мальчиков - по четверо с каждой стороны - бегали по солнечной лужайке, поросшей молодой травой. Большинство лиц - с худыми щеками, острыми скулами, большими носами и плохими зубами - были знакомы мне по церкви, хотя сейчас, в пылу игры, на них и в помине не было того сурового выражения, которое появлялось во время службы.

Играли жестоко. Друзья ставили подножки друзьям, братья сбивали с ног братьев, с неподдельной яростью тараня друг друга плечами. Особенно отличалась одна пара, принадлежавшая, как ни странно, к одной команде: высокий прыщавый парень в гавайской рубашке и вратарь - крепкий мускулистый мужчина в голубой кепке аэропортовского носильщика.

Алекс остановился возле женщины в широкополой соломенной шляпе, контрастировавшей с платочками, покрывавшими другие женские головы. В ней я узнал Адриану Крук, мать Алекса, о которой мои родители частенько шепотом рассказывали друг другу разные истории - из числа тех, что вызывают острое любопытство, - причем разговор прекращался тут же, стоило мне войти. У нее были квадратный, как у терьера, подбородок, высокие славянские скулы, мясистые губы и нос, а удлиненные глаза сверкали золотисто-зелеными искрами. Она была похожа на Марлен Дитрих, только крупнее.

Крики снова привлекли мое внимание к полю. Там вратарь опять сцепился с прыщавым парнем. Ничего необычного в этом не было: в нашей окрэге дворовый футбол служил основой закалки характеров. Но в данном случае ссора вышла за привычные рамки: вратарь завалил парня, а тот, просунув ногу, как распорку, между его ног, петлей накинул другую ему на шею, прижав неприятеля к земле. Они мутузили друг друга, пока мужчине не удалось ткнуть подростка лицом в траву и, оседлав, вывернуть ему руку за спину. Их губы беспрерывно шевелились. Наконец мужчина встал и, напоследок пнув парня ногой, отвернулся. В тот же миг мальчишка прыгнул ему на спину и схватил за шею.

– Хватит. Оставь отца в покое, Пол.
– Миссис Крук лишь чуть-чуть повысила голос, но ее услышали. Пол был старшим братом Алекса. Вратарь - его отцом Львом, которого все звали "старым революционером", в том числе и я, хотя понятия не имел, что это значило. Просто слышал, что так именовали его мои родители, которые, бывало, говорили: "Ты знаешь, что ответил на это старый революционер?" Или: "Я не хочу, чтобы этот старый революционер против меня ополчился". Теперь я впервые увидел "старого революционера" - которому было не больше сорока - в действии. В церковь он не ходил никогда.

Негромкая команда миссис Крук словно сняла чары с игроков, завороженно наблюдавших за единоборством. Лев похлопал Пола по щеке, и игра возобновилась.

За неделю мы стали свидетелями многих матчей, и мало какой из них обходился без хотя бы одной потасовки между отцом и сыном. После игры, если команда Льва одерживала верх, Ада (так все называли Адриану) и Алекс одаривали победителей сияющими улыбками, хотя Алекс на стороне победителя испытывал робость. Если же они проигрывали, Ада с Алексом могли хранить суровое молчание до самого

костра - ежевечернего ритуала, во время которого отдыхающие собирались, чтобы петь и предаваться воспоминаниям о былой жизни.

Порой эти посиделки превращались в мини-концерты: кто-то читал стихи, кто-то на четыре голоса исполнял задушевные песни, и все рассказывали забавные истории о друзьях, коим не суждено было пережить войну. Ада поведала об одном отцовском клиенте, который, сидя в тюрьме, делал коробочки из хлеба, ссужаемого ему надзирателями, - прелестные вещицы с замысловатыми узорами. Его кредиторы получили их в качестве подарков через день после того, как его расстреляли.

Она была замечательной рассказчицей и пользовалась успехом. Одной из самых запомнившихся мне историй была история о проститутке. Пока огонь у нее за спиной лизал лодку из тюльпанного дерева и та шкворчала, как бекон на сковородке, Ада рассказывала: "Накануне отправки в лагерь для перемещенных лиц мы провели одну ночь в Вене. Я кого-то встречала на вокзале, наверное, Льва, - она махнула рукой в сторону мужа, - и разговорилась с девушкой. Ей было лет восемнадцать - рыжеволосая, с пухлыми губами. Сколько было мне? Кажется, шестнадцать. Не помню. По-немецки я говорила плохо, но мне очень хотелось расспросить ее. Кто она, я поняла сразу: распахнутая на груди блузка, яркая, как вечерняя заря, помада. Одна нога у нее была в гипсе. Я спросила, почему она этим занимается и что с ее ногой. Может быть, потому, что я была моложе, она не рассердилась. А может, дело было в том, что ночь выдалась спокойной или она уже отработала.

Девушка пожаловалась на то, как все тоскливо вокруг: война, ее жизнь, мужчины. Ее мало что заботило и ничто не удивляло. Не было ничего такого, что могло бы застичь ее врасплох, ни один мужчина не был в состоянии заставить ее сердце биться чаще, никакой поворот судьбы не мог ее напугать. Как она сказала, в ее жизни не было смены времен года. Однажды мужчина поцеловал ей руку - она влепила ему пощечину, потому что думала, что он над ней издевается. К ее удивлению, он не дал сдачи, а, напротив, провел с ней ночь. У него были тонкие усики, как у англичанина, хотя, разумеется, он был немцем, десантником, как выяснилось.