Чтение онлайн

Не думаю, что у Ады выдался хоть один спокойный день в жизни, хотя она совершала минутные побеги, за которые расплачивалась потом десятилетиями стыда. Позор Круков, их вечная битва, оказывается, имели ко мне гораздо больше отношения, чем я мог тогда понять: в мире без войны мы несли в себе память о войне.

II

Это сказала мне Шелли: мистики утверждают, что, когда Моисей предстал перед Богом на горе Синай, Бог показал ему Тору - текст, написанный черным огнем на огне белом. То, что Моисей принес с горы, было переводом огненно-черного Писания, которое мы знаем теперь как заповеди. Но истинная Тора, подлинный свод законов, который Бог позволил узреть Моисею, и только Моисею, на самом деле есть то, что начертано белым под черными буквами. Черный огонь - то, что было сказано; белый - то, что сказано не было, текст, который каждый обязан расшифровывать для себя сам, от поколения к поколению продвигаясь на одну строчку дальше и открывая будущее как единственную дорогу, сближающую с прошлым.

Вероятно, в истоке Алексовой смерти лежала материнская любовь. Земную жизнь Ады и жизнь ее неуемного воображения психиатр, наверное, мог бы квалифицировать как неизлечимую функциональную шизофрению. Но какому врачу дано понять историю, предопределившую жизнь Круков? Лишенный отца, Алекс не смог скинуть с себя пелену унаследованных образов.

Адриана во многих отношениях была женщиной героической. Она видела, как ее родной город разбомбили и разве что не стерли с лица земли. Только герои способны всю жизнь отказываться забыть, то есть предать свой дом. Разве кто-нибудь позаботился о том, чтобы найти людей, разрушивших ее мир? Впрочем, я не собираюсь преступать границы территории, принадлежащей моим коллегам. Наверное, существует психологическое объяснение ее поведения, а может быть, и историческое.

Итак, Ада Крук, в девичестве Сичь, родившаяся в городе Воскресенске на реке Пам'ять, еще раз возвращается со своей семьей на Черное море. День пасмурный, волны бьют о берег. На сей раз Ада не снимает с головы красного платка. Она оглядывается и видит белый дом с остроконечной крышей над дюнами, окруженный раскидистыми дубами. А может, тополями. В призрачном свете пробивающегося сквозь облака солнца она видит отца и мать, склонившихся над розами, увивающими видавший виды забор. Ветер срывает шляпу с головы отца. Он бежит за ней, мама - за ним, но ветер гонит шляпу все быстрей, и вот родители уже скрылись за домом.

Пан Миха, кот пасечника, наступает на Адину сшитую на заказ кожаную туфлю, но, прежде чем она успевает стряхнуть его, сам бросается за ожерельем из высушенных семян, которое ветер несет по воздуху струящейся змейкой. Братья и сестры гуськом бегут по дюнам и исчезают за ними.

У нее детское тело, но она - не ребенок. Она смотрит на мир умудренным взглядом, сивилла, по лицам читающая судьбы тех, кто проходит перед ее глазами, она видит все, до последней вздутой вены, выскочившего позвоночного диска, разъеденной стенки артерии. Пляж - магический театр на песке. Она напрягается, чтобы транскрибировать каждое дуновение ветерка, каждый воздушный поток, потому что понимает: настоящий момент держит все последующие в своем кулаке, кулак сжимается и разжимается поминутно; вокруг нее миллионы рук, закрывающихся и открывающихся, как рты, выдыхающие фрагменты будущего на многие мили прибрежного песка.

Рыжеволосая, плавающая в море, - любовница отца. Ада хмурится. Шлюха! хочется выкрикнуть ей. Нет, зачем? Зачем множить злобу, и без того скапливающуюся в облаках над головой? Тогда, семьдесят лет назад, она их не заметила. Да, у ее отца была любовница. Ну и что? Наверное, он не знал, как еще вымолить то, что было ему необходимо. Маму, если бы она узнала, это бы ранило, но история обогнала семейную жизнь, и бессчетное количество частных биографий никогда не обрело своего естественного завершения. Поэтому Ада похоронила отцовское предательство внутри себя - и не только его. Были еще солдаты, которые насиловали и убивали, были мужчины, которые отдавали им приказы и, судя по всему, избежали возмездия, были мужчины, которые десятилетиями злоупотребляли ее добротой. И что же обрели все они в качестве награды? Только Антон, поэт, снискал ее полуосознанное признание. Антон, водивший ее на "Богему" и посвятивший ей свой печальный рассказ, над которым, чудак, работал так самозабвенно, что не слышал, как мир смеется над его печалями. Ей припомнилось, как она спала в обнимку с теткиной собакой и как позировала для портрета.

Иногда ей приходит в голову, что во всем случившемся виновата именно она.

Она - общий знаменатель всех страданий, страданий ее братьев, сестер, родителей, сыновей. Доведись ей родиться кем-нибудь другим и в другом месте, жизнь, быть может, и ей показалась бы божьим даром, как воспринимают ее другие. Но она была Медеей, Медузой, Менадой: кто бы ни вступал в очерченный ею круг, можно было не сомневаться, что этот человек обречен - его взорвет изнутри насилие, энергия расщепляющихся атомов зла, потенциально заложенного во всем сущем. Ее предназначением оказалось выпускать это зло на волю, словно она была спусковым крючком.

Заметив приближающуюся Славу, тощую девочку с косами, Королеву ветров, она хотела закричать: "Стой! Не подходи!" Кровь капала с губ подруги. Нет! Поворачивай назад. Уходи! Я проклята.

Словно она назначила встречу, прием в своем посольстве, посольстве мертвых. Они все возвращаются: потерянные братья и сестры, сын Пол, ее ужасный муж... Солнечный луч театрально высвечивает каждую фигуру, появляющуюся на гребне дюны, и омывает ярким светом. Она вглядывается в лицо Пола, ищет след от пули, но не находит. Рана зажила. Все восстанавливается.

А Алекс? Где Алекс?

Так вот, значит, к чему она была привязана, вот над чем проливала слезы, вот от чего спасалась в объятиях Иисуса, которые врачевали ее. Нет, с этим она согласиться не может. Это не так. В полночь Бог вспоминает.

Она была душой в изгнании, носительницей призвания, постижение коего требует вечности. К счастью, она теперь тоже американка и не обязана принимать данность как нечто окончательное. Все существует в движении и подлежит пересмотру. Неоднократному пересмотру. Она может переиначить свое прошлое, перестроить его, как ей заблагорассудится. Она может исправить его. Все еще можно искупить.

Кроме Алекса. Ее сын слишком часто предавал ее. Он не стал спасителем, в котором так нуждались и она, и другие люди ее поколения, перенесшие чудовищные страдания, спасителем, на которого они так уповал. Он оказался недостойным - впустую затраченные усилия, оскорбление, позор. Она вынуждена была показать ему, как неправильно он себя вел.

Так представлял я себе Адины размышления. Ее душа кровоточила тысячами незаживающих ран. Не пребывай мы тогда в своем легкомысленном возрасте, в сердце жестокой империи привилегий, мы бы, может быть, посоветовали ей обратиться к врачу или целителю. Впрочем, она, вероятно, отвергла бы такой путь как языческий. И так ли уж была бы при этом неправа? Я все это воображаю, но даже у воображения есть пределы.

В полночь Бог вспоминает о костях последнего бедняка - и не только, лежащих во прахе. В полночь Бог снова слышит каждый вопль, когда-либо сотрясавший воздух и достигший его ушей, вопль каждого, кто убоялся, что Он покинул его. В полночь Бог пересчитывает каждый волосок, когда-либо упавший с головы дрожащего ребенка. В полночь Бог раскаивается в своем молчании и роняет две слезы, которые вспыхивают пламенем и повисают в огненных облаках над землей. Четыреста миров содрогаются от Господнего отчаяния. И тогда Господь Бог склоняется над своим творением и шепчет. И тогда праведники восстают из могил и поют: "Слушайте голос, плывущий над водами! Благословен будешь Ты, кто открывает тайну свою тем, кто боятся Тебя, Тебя, ведающего все тайны". И ангелы являются праведным в мире сем и вразумляют: не путайте Божье молчание с безучастностью. И Ада, слыша эти слова, понимает наконец, что ее утраты были не напрасны, хотя лишь ей самой дано постичь смысл своей скорби и, стало быть, положить ей конец.