Первые листы
Шрифт:
* * *
В этом седом и больном человеке едва ли можно было узнать бывшего проворного мальчугана и озорника из типографии в Пробстхайде... Прочел Макс Пуршвиц в местной газете статью Доната и задумался... Сколько времени утекло - и вдруг вспомнили! Как же быть? Не с кем и посоветоваться. Все трое - и Герман Рау и Вернер (Блюменфельд), и он, тогда подмастерье, - дали Ленину слово о печатании "Искры" в Пробстхайде нигде, никогда и никому не проговориться. Но Германа уже нет в живых; Вернер, с которым он, Пуршвиц, подружился, как уехал с Лениным, так и весточки о себе не подал... Где его искать, да и жив ли он?..
Получается, что тяжесть клятвенного слова теперь только на его совести. Задумался, оттягивая решение, - и вспомнилось ему детство, голубятня, мохноногий турман с султанчиком на голове. Бывало, взовьется турман ввысь, и уже едва приметен в небе, мерцает там, как белая звездочка. А мальчишка верил, что звезды знают будущее каждого человека. Но разве ночью сонными глазами разглядишь в глубине неба свою звезду - вон их какая россыпь!.. И он, бывало, нашептывал турману, чтобы тот поднялся еще выше, к звездам, - и сам, будто звездочка, выпытал бы там, у золотых подруг, что предназначено ему, подмастерью Максу, в жизни... Хотелось счастья. Но что такое счастье? Тут мысли мальчугана расплывались, и на лице застывала мечтательная улыбка...
Старик встрепенулся. Перечитал статью в газете, сказал себе: "Надо решать". Недолго ведь и ему, уже больному, беспомощному, осталось жить. Что же, унести тайну типографии с собой в могилу?
"Нет, - сказал себе старик, - совесть моя снимает с меня клятвенное слово. О том, где впервые напечатана "Искра", должны знать люди".
И редакция газеты получила письмо. Оно было подписано: "Макс Пуршвиц, ветеран рабочего движения в Германии".
* * *
К Пуршвицу нагрянули историки - сразу несколько человек. Старик их встретил, рассадил, и началась беседа. Выслушали историки бывшего подмастерья загадочной типографии, заполнили записями свои блокноты, и старик даже устал от жарких рукопожатий.
Поехали на место.
"Руссенштрассе... Руссенштрассе, сорок восемь!
– нетерпеливо повторяли вслед за провожатым историки, радуясь удаче.
Вот и Пробстхайда. Вышли из машин - Пуршвиц перед каменным сараем. Здание показалось ему иным, чем было. И пониже, и поплоше. Но номер - 48, сомнений нет: это типография Германа Рау.
Между тем экспедиция историков разделилась - одни остались с Пуршвицем, другие поспешили во двор и внутрь здания.
Вдруг со двора закричали:
– Да ведь это столярная мастерская! Геноссе Пуршвиц, вы ошиблись!
Старик вздрогнул, схватился рукой за грудь, где сердце... Вновь смотрит на номер. Твердит протестующе: "Нет, не ошибся! Посмотрите сами: сорок восемь, Руссенштрассе, сорок восемь..."
Но лица историков уже замкнулись в недоверии к нему. Экспедиция не удалась. Люди сели в машины, чтобы ехать обратно. Холодно указали и старику место в машине. Но, опозоренный, он на приглашение не ответил. Машины уехали.
Пуршвиц побрел во двор. С опаской огляделся - тот ли?.. За полвека многое изменилось, но что-то осталось - знакомое... Старик взбодрился и вошел в каменный сарай. Взвизгивание пил, стук молотков, скипидарный запах стружки... Да, от типографии ничего не осталось, и две комнаты превращены в одну обширную. Заговорил с рабочими, его отправили к мастеру.
– Вы пожилой человек, - волнуясь, заговорил Пуршвиц, - и, быть может, слышали, что здесь была типография?
Тот недоверчиво усмехнулся:
– Не слыхал. Это когда же?
– Назад тому пятьдесят лет. В девятисотом...
Мастер выпроводил старика как сумасшедшего.
* * *
В редакцию лейпцигской газеты пришла старушка. Дрожащими руками вынула из сумки порыжевшее от времени паспарту с чьим-то портретом.
– Это мой отец, - сказала старушка, обводя глазами работавших в комнате молодых людей.
Один из них встал из-за стола, предложил посетительнице стул, взял в руки портрет. И старушка, не дожидаясь вопросов, быстро заговорила:
– Вы, как напечатано в газете, разыскиваете типографию. Я пришла помочь вам. Моя девичья фамилия Рау. А на портрете мой отец, Герман Рау, он владел типографией...
– Какой типографией, - уже заинтересовался журналист, - где она?
И старушка старательно выговорила:
– Пробстхайда, Руссенштрассе, сорок восемь.
Тотчас ей устроили свидание с Пуршвицем.
– Макс!
– Фрейлен Рау!
И старики обнялись.
* * *
Казалось, историки удовлетворены. Однако Пуршвиц на этом не успокоился. Он страдал от обиды: натолкнулись на столярную мастерскую, и уже ему, ветерану-рабочему, нет веры!..
И Пуршвиц повел историков по поселку. Теперь историки заходили в каждый дом, но Пуршвиц оставался за порогом. Чтоб не подумали, что он подговаривает жителей. Так проснулась память уже многих стариков. Все они указали на каменный сарай, где столярная мастерская: "Это была типография господина Рау, только очень давно".
Но оборудование типографии исчезло. Кто его выбросил - из разговоров было не понять. Мол, выбросили и увезли за непригодностью как железный лом...
Историки вновь обратились к тем, кто когда-то работал в лейпцигских типографиях. На этот раз с просьбой: помочь музею разыскать плоскопечатную машину, какими пользовались в начале века мелкие типографии, и наборную кассу, и тогдашний тискальный станок.
Каменный сарай внутри и снаружи отремонтировали, отштукатурили, установили на прежних местах старинное оборудование, не забыли и перегородку поставить... Типография на Руссенштрассе была восстановлена полностью.
5 мая 1956 года, в день советской печати, в Пробстхайду устремились многие жители города. Как сообщали газеты, перед возрожденной типографией собралось свыше тысячи граждан всех возрастов. Из Берлина приехали члены правительства.
– Отныне, - было сказано в торжественной речи, - перед нами памятник-музей газеты "Искра". Пусть он будет новым залогом нашей нерушимой дружбы с Советским Союзом.