Чтение онлайн

– Ваше преподобие, - спросил он, - вы играете?

Патер медленно перевел на него взгляд и сказал:

– Вы бы хорошо сделали, если бы выложили наконец вашего бубнового туза.

Подполковник затянулся сигарой и бросил на стол туза бубен.

В этот вечер патер засиделся дольше, чем обычно: он заявил, что намерен оставить свой выигрыш в казино, и пригласил нескольких морских офицеров, стоящих у бара, выпить с ним.

Офицеры пили аперитивы и коктейли, отдавая предпочтение так называемому "Прибрежному", - из виски и французских коньяков. Патер же заказал бургундское: его желудок, как объяснил он офицерам, пытавшимся склонить его к своему любимому напитку, не выносит коктейли. Ну и ради патера все решили выпить густого сухого бургундского урожая 1907 года.

– Ваше преподобие, долго ли продлится эта война?
– спросил молодой бледный лейтенант, происходивший, как это было известно патеру, из богатой семьи из Оффенбаха.

– От пророчеств я отказываюсь!

– Ваше преподобие, вы и в самом деле не имеете представления о том, когда наступит мир?

– Да оставь же ты свою вечную пустую болтовню!
– крикнул ему раздраженно другой офицер. Вернер Каульбах, берлинец, слыл среди сослуживцев краснобаем и резонером.
– Определенно в следующем месяце. Можешь не сомневаться. Пусть только придут те лодки - у бриттов сразу перехватит дух.

В соседней комнате заиграл граммофон: "За истертый франк и хлеба кусок приголубь ты меня на часок..."

– Ну, началось!
– недовольно пробурчал берлинец, не переносивший подобных песенок.

Остальные были иного мнения. Патер услышал, как кто-то шепотком упомянул про Коольгаденгассе. Это была улица борделей. Он обратился к берлинцу, оставшемуся в одиночестве:

– Герр Каульбах, вы не проводите меня? Час уже поздний.

– Охотно, ваше преподобие!
– с готовностью откликнулся тот.

– Ваши приятели весьма компанейские парни, - сказал патер. когда они выбирались из полутемных лабиринтов портовых кварталов к центру города.

– Еще бы, - сказал Каульбах.
– Война многих запустила в один котелок.

И по просьбе патера он рассказал все, что знал, о прошлом своих приятелей, в том числе и о юном кутиле и бездельнике Конраде Дистельбергене из Оффенбаха, которому надоела война, ибо, как правило, прежде зиму он проводил в Давосе, бегая на лыжах, а раннюю весну - на Лазурном берегу.

Патер поинтересовался, не расхотелось ли воевать самому Каульбаху.

– Ваше преподобие, - ответил тот, - какая, кажется, может быть радость от войны? Однако посмотрите: я всегда был жалким бедняком, а сейчас офицер. Я несу свою службу, получаю жалованье, имею верный кусок хлеба. А приди эта война к концу, начнется новая страшная война - борьба за существование.

– У вас есть семья?
– спросил патер.

– Жена и двое мальчиков.

Вошло в обычай, что офицер Вернер Каульбах провожал патера домой после посещения казино. Сослуживцы не хотели его выслушивать, патеру же он мог рассказывать обо всех своих печалях, обо всем, что приходило в голову. Тот никогда не перебивал его и был благодарным слушателем. Каульбах мог наконец сбросить с души весь груз накопившихся обид, служебных передряг и неприятностей.

Скоро они стали встречаться и помимо казино, гуляли погожими вечерами вдоль берега моря, и не обходилось без того, что иной раз офицер по простоте душевной пускался в рассказы о прибывающих и уходящих в скором времени подводных лодках и о тех, что никогда больше не вернутся, потому что бритты научились-таки охранять Канал.

Однажды вечером они брели своей излюбленной дорогой вдоль берега. Каульбах вопреки обыкновению был молчалив и весь путь хмуро смотрел себе под ноги.

– Ну так что же с вами?
– спросил наконец патер, чувствуя охватывающее его внутреннее беспокойство.

– Подлая гнусность!
– сказал наконец Каульбах.
– Этакая гнусность... Но, ваше преподобие, я не могу рассказать.

– Тогда молчите.

– Но это касается вас!
– взволнованно воскликнул офицер.
– И, боже мой, это же так подло!

– Касается меня?
– удивленно переспросил патер.
– Ну, теперь уж вы разбудили мое любопытство, милый Каульбах.

– Я все потеряю, ваше преподобие: жизнь, честь - все и повергну свою семью в нищету, если хоть одно слово из того, что расскажу, станет известно кому бы то ни было. Но только ради всего святого молчите об этом, ваше преподобие, - продолжал Каульбах, понижая голос.
– Я уверен, что это безумие - подозревать вас: иначе я, конечно, не сказал бы ни слова. Вам не доверяют, ваше преподобие. В вашу исповедальню...

– Что?
– воскликнул патер и остановился как вкопанный.

– Да, ваше преподобие, но, во имя неба, не выдайте меня. Это бесстыдное, непостижимое оскорбление церкви! В вашей исповедальне вмонтировано устройство для подслушивания. Вчера ночью. Эту работу выполнял один мой приятель. Но он добрый христианин и очень мучается этим. Он-то и рассказал мне обо всем.

– Пойдемте, Каульбах, - сказал патер, вновь овладев собой и внутренне успокоившись.

– Что же вы все-таки предпримете, ваше преподобие?
– прошептал Каульбах.

– Смолчу, - тихо ответил патер.
– Снесу позор. Вас я не выдам. Я искренне благодарен вам за то, что вы мне открыли.

– Нет, это я должен благодарить вас, ваше преподобие. О, я хорошо понимаю, как тяжко для вас молчание.

И Каульбах рассказал, что, возможно, это неразумное подозрение связано с потоплением двух подводных лодок, которые были перехвачены и уничтожены английскими охотниками сразу после выхода из Зеебрюгге. Вечером, накануне отплытия, - да ведь патер и сам присутствовал при этом - обоим командирам лодок, как положено, устраивали в казино отвальную...

Они повернули обратно, шли той же дорогой и оба молчали. Каульбах думал: "Патер принял эту историю очень близко к сердцу. Господи, лишь бы все хорошо кончилось".

На следующий день, как всегда, рано утром, патер был в церкви. Он тщательно осмотрел исповедальню и обнаружил микрофон, встроенный под доской между местом священника и исповедующимся, и провода, тянущиеся вверх по пилястре. Затем он подошел к статуе девы Марии с младенцем Христом, что стояла у входа, положил ей на колени большой букет искусственных алых роз, прошел к алтарю и сотворил утреннюю молитву.