Овраги
Шрифт:
В конце февраля Гордей Николаевич встал до света и пришел в кузницу поглядеть, как новый горновой, сын Шишова, отрабатывает летошние долги.
Горновой заправлял зевло горна свежим углем.
— Ты батьке-то подскажи, чтоб рукавицы тебе дал, — говорил Гордей Николаевич, светя карбидкой, — у меня профсоюза нету. До вечера одолжу, а завтра приноси свои… Куды ж мои-то подевались… Темно. Не видать ни хрена.
Он нагнулся и заметил в раме настежь распахнутой двупольной двери черную фигуру Мити в островерхом, как у гнома, башлыке. Он стоял понуро, со школьным мешком в руке. На этот раз мешок был набит туго, как подушка.
Гордей Николаевич как был, нагнувшись, так, нагнувшись, и уставился на него.
— Тебе чего?
— К вам пришел, дядя Гордей.
— Пошто?
— Можно, я у вас жить буду?
— Это как — жить?
— Так же, как Генька. Возьмите меня к себе.
— Да ты что! Я же кулак. Я рожаю капитализм в массовом масштабе…
— Все равно. Возьмите. Я вам уголь таскать буду, полы мыть… Слушаться буду. Помогать буду…
— У меня таких помощников, как в осиннике грибов. Из дому убег?
— Убег… — промолвил Митя. — Насовсем.
Горновой хихикнул.
— А ты чего пришел? — закричал на него Гордей Николаевич. — Дело делать или часы прохихикивать? Ступай, зажигай. Тебя не касается… — Гордей Николаевич закурил длинную папиросу. — Вот какая история… А батька не осерчает?
— Я его не спрашивал. Больно надо.
— Худо, Митрий, худо. С какой стороны ни глянь, все худо. Не дай бог, подумают, что я тебя сманул…
— Не возьмете, все равно уйду. С отцом жить не стану.
— Чем он тебе не угодил?
Митя молчал.
— Бьет?
— Кабы бил, не ушел бы. Возьмите меня, дядя Гордей. Я вас слушаться буду.
— Чего у тебя в мешке?
— Галстук. Рубаха. Штаны новые. Тетрадки.
— Как же ты схитрился из дому сбежать?
— Они еще спят.
— Кто да кто?
— Папа и Катерина Васильевна.
— Вот какой коленкор!.. Эва, напылил, — это уже относилось к горновому. — Прысни водицы. Каша любит масло, а уголь — водицу. Пойдем-ка, Митрий, на волю. Тут дыхнуть нечем.
Они вышли из кузницы. Наступал мутный морозный рассвет.
— Вот они что делают! Землю у крестьянства позабирали, барахло потаскали, а теперича за молодок принялись. Свои надоели, деревенских пробуют. Ладно. Придет срок, отольются им наши слезки… Ты, Митрий, не серчай. Я тебя с полным удовольствием приму. Только не сейчас. Надо покумекать, с бабой посоветоваться. То, се…
— А вы правда жены боитесь?
— Я? Кто тебе сказал?
— Никто не говорил, а знаю. Вам на собрание надо, а жена не пускает.
Гордей Николаевич отвел Митю к осинке, спросил тихо:
— Что брешешь? На какое собрание?
— На которое ночью надо идти.
— Что-то не то несешь, путаешь, парень. Не во сне ли тебе привиделось? Какое ночью собрание?
— Не знаю. Я болел, бредил. И сейчас еще не поправился. В общем, какой-то дядька приказал вам приходить на собрание, а Петр сказал ему, что ночью вас жена не отпустит…
— Вот язва… Ну погоди… Прислышалось тебе, Митя… А что за дядька?
— Не знаю. Сказал, что, если Гордей жену боится, нельзя его отделенным ставить.
— Где это он сказал?
— В бане. У Хороводов.
— В бане? Это худо… Сны, Митька, нам, грешным, знак подают. Баню увидать — к беде… Знак вещий… Дядьку тоже видел?
— Видел.
— Какой он из себя?
— Голый. В снегу валялся.
— Та-ак… Спал ты долго?
— Долго. И в бане дремал, и в санях спал, и на печке… Худо мне, дядя Гордей. Возьмите меня к себе.
— Обратно — возьми к себе. Как я тебя возьму, когда ты хворый. Батьке рассказывал?
— Нет. Я ушел, они еще спали.
— Слава богу! И молчи. Не огорчай батьку. Смеяться будут. Давай так: держи язык за зубами, а я тебя, как поправишься, заберу.
Гордей Николаевич насторожился.
— Не тебя ли ищут? — сказал он. — Гляди, про баньку-то молчок… А-а, Петенька! Какой бес тебя ни свет ни заря гоняет?
— Дело, Гордей Николаевич, — Петр дышал шумно. — Вчерась ухорезы-то воскресенские церкву громили. Слыхал, нет?
— Не слыхал.
— Ну так слушай. В Воскресенском церкву громили. Вчерась. Так? Теперича гляди, что я лично надумал. Ровно в десять часов и пять минут ночи стукну к тебе. Маракуешь?
— Мараковать-то маракую, да давай после…
— Когда после? Слушай сюда. В десять часов пять минут стукну к тебе. Твоя шмара отмыкает. Я ей: «Подавай хозяина срочно!» Так? Обожди. Ты, значит, подходишь, а я при ней тебе докладаю, что Воскресенские ребята церкву громили. Так? Айда, дескать, туда ночью сгоняем, пока все не растащили…
— Чем бы тебе, Петька, зевло-то заткнуть…
— Да обожди! Пока все не растащили. Так? Неужто тебя баба не выпустит? Она же у тебя божественная. Ты ей иконки либо подрясник какой посулишь, она тебе сама лошадку взнуздает! А выпустит, фугуй на свидышки без пересадки, хоть на полную ночку…
— Сам придумал? — зло спросил Гордей Николаевич.
— Сам. Лично.
— Ну и гудливый мужик. Гляди, кто стоит.
— Кто это? Вона кто! Аршин в башлычке! Митька!
— Узнал? Ну так вот этот Митька слышал, как ты меня в баньке костерил.
— Так не я же костерил, а гражданин…
— Тихо! — отрезал Гордей Николаич. — Я думал, выпивши, а ты просто дуролом. — Он взял Петра под руку. — Пойдем-ка.
Они отошли порядочно и старались, особенно кузнец, говорить вполголоса. Обладающий чутким ухом Митя уловил только обрывки.