Обрыв
Шрифт:
Темнота. На горизонте скопились удалявшиеся облака, и только высоко над головой слабо мерцали кое-где звезды. Он вслушивался в эту тишину и всматривался в темноту, ничего не слыша и не видя.
Направо туман; левее черным пятном лежала деревня, дальше безразличной массой стлались поля. Он дохнул в себя раза два сырого воздуха и чихнул.
Вдруг он услышал, что в старом доме отворяется окно. Он взглянул вверх, но окно, которое отворилось, выходило не к саду, а в поле, и он поспешил в беседку из акаций, перепрыгнул через забор и попал в лужу, но остался на месте, не шевелясь.
— Это вы? — спросил шепотом кто-то из окна нижнего этажа, — конечно, Вера, потому что в старом доме никого, кроме ее, не было.
У Райского затряслись колени, однако он невнятным шепотом отвечал: «Я».
— Сегодня я не могла выйти — дождик шел целый день; завтра приходите туда же в десять часов… Уйдите скорее, кто-то идет!
Окно тихо затворилось. Райский все стоял.
«Куда „туда же“! — спрашивал он мучительно себя, проклиная чьи-то шаги, помешавшие услышать продолжение разговора. — Боже! так это правда: тайна есть (а он все не верил) — письмо на синей бумаге — не сон! Свидания! Вот она, таинственная „Ночь“! А мне проповедовала о нравственности!»
Он пошел навстречу maman.
— Кто тут! — громко закричал голос, и с этим вопросом идущий навстречу начал колотить что есть мочи в доску.
— Ну тебя к черту! — с досадой сказал Райский, отталкивая Савелья, который торопливо подошел к нему. — Давно ли ты стал дом стеречь?
— Барыня приказали, — отвечал Савелий, — мошенники в здешних местах есть… беглые… тоже из бурлаков ходят шалить…
— Врешь все! — с досадой продолжал Райский, — ты подглядываешь за Мариной: это… скверно, — хотел он сказать, но не договорил и пошел.
— Позвольте о Марине слово молвить! — остановил его Савелий.
— Ну?
— Нельзя ли ее в полицию отправить?
— Ты с ума сошел, — сказал Райский, уходя. Савелий за ним.
— Сделайте божескую милость, — говорил он, хоть в Сибирь сошлите ее!
Райский погружен был в свой новый «вопрос» о разговоре Веры из окна и продолжал идти.
— Или хоша в рабочий дом — на всю жисть… — говорил Савелий, не отставая от него.
— За что? — спросил вдруг Райский, остановившись.
— Да опять того… почтальон ходит все… Плетьми бы приказали ее высечь…
— Тебя! — сказал Райский, — чтоб ты не дрался…
— Воля ваша!
— Да не подсматривал! это… скверно… — сквозь зубы проговорил он, взглянув на окно Веры.
Он ушел, а Савелий неистово застучал в доску.
Райский почти не спал целую ночь и на другой день явился в кабинет бабушки с сухими и горячими глазами. День был ясный. Все собрались к чаю. Вера весело поздоровалась с ним. Он лихорадочно пожал ей руку и пристально поглядел ей в глаза. Она — ничего, ясна и покойна…
— Как ты кокетливо одета сегодня! — сказал он.
— Вы находите простенькую палевую блузу кокетливой?
— А пунцовая лента, а прическа, с длинной, небрежно брошенной прядью волос на плечо, а пояс с этим изящным бантом, ботинки, прошитые пунцовым шелком! У тебя бездна вкуса, Вера, я восхищаюсь!
— Очень рада, что нравлюсь вам; только вы как-то странно восхищаетесь. Скажите, отчего?
— Хорошо, скажу, пойдем гулять.
— Когда?
— В десять часов.
Она быстро и подозрительно взглянула на него. Он заметил этот взгляд.
«Напрасно я сказал так определительно — в десягь часов, — подумал он, — надо бы было сказать часов в десять… Она догадалась…
— Хорошо, пойдемте! — согласилась она, подумавши, — теперь еще рано, нет десяти часов.
Она села в угол и молчала, избегая его взглядов и не отвечая на вопросы. В исходе десятого она взяла рабочую корзинку, зонтик и сделала ему знак идти за собой.
Они шли молча по аллее от дома, свернули в другую, прошли сад, наконец остановились у обрыва. Тут была лавка. Они сели.
— Вера! — начал он, едва превозмогая смущение, — я нечаянно, кажется, узнал часть твоего секрета…
— Да, кажется! — холодно сказала она, — вчера вы подслушали мои слова…
— Нечаянно, клянусь тебе честью…
— Верю, — перебила она, взглянув на него мельком, — ну что же?
— Ничего… Итак… ты любишь кого-то! Сомнения исчезли и… Но кто же он?
— Не скажу, не спрашивайте! — сухо сказала она.
Он вздохнул.
— Сам знаю, что глупо спрашивать, а хочется знать. Кажется, я бы… Ах, Вера, Вера, — кто же даст тебе больше счастья, нежели я? Почему же ты ему веришь, а мне нет? Ты меня судила так холодно, так строго, а кто тебе сказал, что тот, кого ты любишь, даст тебе счастья больше, нежели на полгода? Почему ты веришь?
— Потому что люблю!
— Любишь! — с жалостью сказал он, — боже мой, какой счастливец! И чем он заплатит тебе за громадность счастья, которое ты даешь? Ты любишь, друг мой, будь осторожна: кому ты веришь?..
— Пока еще самой себе…
— Кого ты любишь?
— Кого?.. — повторила она, глядя на него пристально бесцветным, загадочным «русалочным» взглядом. — Да вас…
У него захватило было дух.
Внизу в роще раздался в это время выстрел.
Она быстро встала со скамьи.
— А это что: это… он? — спросил Райский, меняясь в лице.
— Мне пора — десять часов! — сказала она, видимо встревоженная, стараясь не глядеть на Райского.
Она подошла к обрыву, он ступил шаг за ней. Она сделала ему знак рукой, чтоб он остался.
— Что значит этот выстрел? — спросил он с испугом.
— Меня зовет…
— Кто?
— Автор синего письма… Ни шагу за мной! — шепнула она ему сильно, — если не хотите, чтоб я…
— Вера!
— Ни шагу — никогда! — повторила она, спускаясь с обрыва, — или я оставлю дом навсегда!