Обрыв
Шрифт:
— Ах, бабушка, как я испугалась! страшный сон видела! сказала она, еще не поздоровавшись. — Как бы не забыть!
— Какой такой, расскажи. Что это ты бледная сегодня?
— Рассказывай скорей! — говорил Райский. — Давайте сны рассказывать, кто какой видел. И я вспомнил свой сон: странный такой! Начинай, Марфенька! Сегодня скука, слякоть — хоть сказки давайте сказывать!
— Сейчас, сейчас, погодите, через пять минут приедет Николай Андреич, я при нем расскажу.
— Уж и через пять минут! — сказала бабушка, — почем ты знаешь? Дожидайся! он еще спит!
— Нет, приедет — я ему велела! — кокетливо возразила Марфенька. — Нынче крестят девочку в деревне, у Фомы: я обещала прийти, а он меня проводит…
— Так ты для деревенских крестин новое барежевое платье надела, да еще в этакий дождь! Кто тебя пустит? скинь, сударыня!
— Скину, бабушка, я надела только примерить.
— Ведь уж примеривали!
— Оставьте ее, бабушка, она жениху хочет показаться в новом платье.
Марфенька покраснела.
— Вот вы какие! я совсем не для того! — с досадой сказала она, что угадали, — пойду, сейчас скину…
Райский удержал ее за руку; она вырвалась, и только отворила дверь, как навстречу ей явился Викентьев и распростер руки, чтоб не пустить ее.
— Идите скорей — зачем опоздали? — говорила она, краснея от радости и отбиваясь, когда он хотел непременно поцеловать у ней руку.
— Что это у вас за гадкая привычка целовать в ладонь? — заметила она, отнимая у него руки, — всю руку изломаете!
— Ладонь такая тепленькая у вас, душистая, позвольте…
— Подите прочь! Вы еще с бабушкой не поздоровались!
Он поцеловал у бабушки руку, потом комически раскланялся с Райским и с Верой.
— Рассказывайте, что видели во сне, — сказал ему Райский,скорее, скорее!
— Нет, я прежде расскажу! — перебила Марфенька.
— Нет, позвольте, я видел отличный сон, — торопился сказать Викентьев, — будто я…
— Нет, дайте мне рассказать, — говорила Марфенька.
— Позвольте, Марфа Васильевна, а то забуду, — силился он переговорить ее, — ей-богу, я было и забыл совсем: будто я иду.
Она зажала ему рот рукой.
— По порядку, по порядку! — командовал Райский, — слово за Марфенькой. Марфа Васильевна, извольте!
— Я будто, бабушка… Послушай, Верочка, какой сон! Слушайте, говорят вам, Николай Андреич, что вы не посидите!.. На дворе будто ночь лунная, светлая, так пахнет цветами, птицы поют…
— Ночью? — сказал Викентьев.
— Соловьи все ночью поют! — заметила бабушка, взглянув на них обоих.
Марфенька покраснела.
— Вот теперь сбили с толку — я и не стану рассказывать!
— Нет, нет, говори, говорите!
— Ну, вот птицы…
— Птицы не поют ночью…
— Опять вы, Николай Андреич! не стану — вам говорят! А вот он ночью, бабушка, — живо заговорила она, указывая на Викентьева, — храпит
— Ты почем знаешь?
— Марина сказывала — она от Семена слышала…
— Это от золотухи: надо пить аверину траву, — заметила Татьяна Марковна.
— Я боюсь, кто храпит. Если б знала прежде, так бы…
Она вдруг замолчала.
— Что ж ты остановилась? — спросил Райский, — можно свадьбу расстроить. В самом деле, если он тебе будет мешать спать по ночам…
Марфенька покраснела, как вишня, и бросилась вон.
— Полно тебе, Борюшка! видишь, она договорилась до чего, да и сама не рада!
Викентьев догнал Марфенъку и привел назад.
— Я буду на ночь нос ватой затыкать, Марфа Васильевна, — сказал он.
Марфеньку усадили и заставили рассказывать сон.
— Вот будто я тихонько вошла в графский дом, — начала она, — прямо в галерею, где там статуи стоят. Вошла я и притаилась, и смотрю, как месяц освещал их все, а я стою в темном углу: меня не видать, а я их всех вижу. Только я стою, не дышу, все смотрю на них. Все переглядела — и Геркулеса с палицей, и Диану, и потом Венеру, и еще эту с совой, Минерву… И старика, которого змеи сжимают… как бишь его зовут… Только вдруг!.. (Марфенька сделала испуганное лицо и оглядывалась по сторонам) — и теперь даже страшно — так живо представилось.
— Ну, что вдруг? — спросила бабушка.
— Страшно, бабушка. Вдруг будто статуи начали шевелиться. Сначала одна тихо, тихо повернула голову и посмотрела на другую, а та тоже тихо разогнула и не спеша притянула к ней руку: это Диана с Минервой. Потом медленно приподнялась Венера — и не шагая… какой ужас!.. подвинулась, как мертвец, плавно к Марсу, в каске… Потом змеи, как живые, поползли около старика! он перегнул голову назад, у него лицо стали дергать судороги, как у живого, я думала, сейчас закричит! И другие все плавно стали двигаться друг к другу, некоторые подошли к окну и смотрели на месяц… Глаза у всех каменные, зрачков нет… Ух!
Она вздрогнула.
— Да это поэтический сон — я его запишу! — сказал Райский.
— Побежали дети в разные стороны, — продолжала Марфеньна, — и все тихо, не перебирая ногами… Статуи как будто советовались друг с другом, наклоняли головы, шептались… Нимбы взялись за руки и кружились, глядя на месяц… Я вся тряслась от страха. Сова встрепенулась крыльями и носом почесала себе грудь… Марс обнял Венеру, она положила ему голову на плечо, они стояли, все другие ходили или сидели группами. Только Геркулес не двигался. Вдруг и он поднял голову, потом начал тихо выпрямляться, плавно подниматься с своего места. Большой такой, до потолка! Он обвел всех глазами, потом взглянул в свой угол… и вдруг задрожал, весь выпрямился, поднял руку; все в один раз взглянули туда же, на меня — на минуту остолбенели, потом все кучей бросились прямо ко мне…
— Ну, что же вы, Марфа Васильевна? — спросил Викентьев.
— Как я закричу!
— Ну?
— Ну, и проснулась — и с полчаса все тряслась, хотела кликнуть Федосью, да боялась пошевелиться — так до утра и не спала. Уж пробило семь, как я заснула.
— Прелесть — сон, Марфенька! — сказал Райский. — Какой грациозный, поэтический! Ты ничего не прибавила?
— Ах, братец, да где же мне все это выдумать! Я так все вижу и теперь, что нарисовала бы, если б умела…
— Надо морковного соку выпить, — заметила бабушка, — это кровь очищает.