Обрыв
Шрифт:
— Ну, теперь позвольте мне… — начал Викентьев торопливо, — я будто иду по горе, к собору, а навстречу мне будто Нил Андреич, на четвереньках, голый…
— Полно тебе, что это, сударь, при невесте!.. — остановила его Татьяна Марковна.
— Ей-богу, правда…
— Это нехорошо, не к добру
— Говорите, говорите! — одобрял Райский.
— А верхом на нем будто Полина Карповна, тоже…
— Перестанешь ли молоть? — сказала Татьяна Марковна, едва удерживаясь от смеху.
— Сейчас кончу. Сзади будто Марк Иванович погоняет Тычкова поленом, а впереди Опенкин, со свечой, и музыка…
Все захохотали.
— Все сочинил, бабушка, сейчас сочинил, не верьте ему! — сказала Марфенька.
— Ей-богу, нет! и все будто, завидя меня, бросились, как ваши статуи, ко мне, я от них: кричал, кричал, даже Семен пришел будить меня — ей-богу правда, спросите Семена!..
— Ну, тебе, батюшка, ужо на ночь дам ревеню или постного масла с серой. У тебя глисты должны быть. И ужинать не надо.
— Я напомню ужо бабушке: вот вам! — сказала Марфенька Викентьеву.
— Ну, Вера, скажи свой сон — твоя очередъ! — обратился Райский к Вере.
— Что такое я видела? — старалась она припомнить, — да, молнию, гром гремел — и кажется, всякий удар падал в одно место…
— Какая страсть! — сказала Марфенька, — я бы закричала.
— Я была где-то на берегу, — продолжала Вера, — у моря, передо мной какой-то мост, в море. Я побежала по мосту — добежала до половины; смотрю, другой половины нет, ее унесла буря…
— Все? — спросил Райский.
— Все.
— И этот сон хорош, и тут поэзия!
— Я не вижу обыкновенно снов или забываю их, — сказала она, — а сегодня у меня был озноб: вот вам и поэзия!
— Да ведь все дело в ознобе и жаре; худо, когда ни того, ни другого нет.
— А вы, братец? теперь вам говорить! — напомнила ему Марфенька.
— Вообразите, я всю ночь летал.
— Как летали?
— Так: будто крылья явились.
— Это бывает к росту, — сказала бабушка, — кажется, тебе уж не кстати бы…
— Я сначала попробовал полететь по комнате, — продолжал он, — отлично! Вы все сидите в зале, на стульях, а я, как муха, под потолок залетел. Вы на меня кричать, пуще всех бабушка. Она даже велела Якову ткнуть меня половой щеткой, но я пробил головой окно, вылетел и взвился над рощей… Какая прелесть, какое новое, чудесное ощущение! Сердце бьется, кровь замирает, глаза видят далеко. Я то поднимусь, то опущусь — и когда однажды поднялся очень высоко, вдруг вижу, из-за куста, в меня целится из ружья Марк…
— Этот всем снится; вот сокровище далось: как пугало, — сказала Татьяна Марковна.
— Я его вчера видел с ружьем — на острове, он и приснился. Я ему стал кричать изо всей мочи, во сне, — продолжал Райский, — а он будто не слышит, все целится… наконец…
— Ну, братец, — ах, это интересно…
— Ну, я и проснулся!
— Только? ах, как жаль! — сказала Марфенька.
— А тебе хотелось, чтоб он меня застрелил?
— Чего доброго, от него станется и наяву, — ворчала бабушка. — А что он, отдал тебе восемьдесят рублей?
— Нет, бабушка, я не спрашивал.
— Все вы мало богу молитесь, ложась спать, — сказала она, — вот что! А как погляжу, так всем надо горькой соли дать, чтоб чепуха не лезла в голову.
— А вы, бабушка, видели какой-нибудь сон? расскажите. Теперь ваша очередь! — обратился к ней Райский.
— Стану я пустяки болтать!
— Расскажите, бабушка! — пристала и Марфенька.
— Бабушка, позвольте, я расскажу за вас, что вы видели? — вызвался Викентьев.
— А ты почем знаешь бабушкины сны?
— Я угадаю.
— Ну, угадывай.
— Вам снилось, — начал он, — что мужики отвезли хлеб на базар,продали и пропили деньги. Это во-первых…
Все засмеялись.
— Какой отгадчик! — сказала бабушка.
— Во-вторых, что Яков, Егор, Прохор и Мотька, пьяные, забрались на сеновал, закурили трубки и наделали пожар…
— Типун тебе, право — болтун этакий! Поди, я уши надеру!
— В-третьих, что все девки и бабы, в один вечер, съели все варенье, яблоки, растаскали сахар, кофе…
Опять смех.
— Что Савелий до смерти убил Марину…
— Полно, тебе говорят!.. — унимала сердито Татьяна Марковна.
— И, наконец, — торопливо досказывао он, так что на зубах вскочил пузырь, — что земская плиция в деревне велела делать мостовую и тротуары, а в доме поставили роту солдат…
— Вот, я же тебя, я же тебя — на, на, на! — говорила бабушка, встав с места и поймав Викентьева за убо. — А еще жених — болтает вздор какой!
— А ловко, мастерски подобрал! — поощрял Райский.
Марфенька смеялась до слез, и даже Вера улыбалась. Бабушка села опять.
— Это вам только лезет в голову такая бестолочь! — сказала она.
— Видите же и вы какие-нибудь сны, бабушка? — заметил Райский.
— Вижу, да не такие безобразные и страшные, как вы все.
— Ну, что, например, видели сегодня?
Бабушка стала припоминать.
— Видела что-то, постойте… Да: поле видела, на нем будто лежит… снег.
— А еще? — спросил Райский.
— А на снегу щепка…
— И все?
— Чего ж еще? И слава богу, кричать и метаться не нужно!
ХХII
Весь день все просидели, как мокрые куры, рано разошлись и легли спать. В десять часов вечера все умолкло в доме. Между тем дождь перестал, Райский надел пальто, пошел пройтись около дома. Ворота были заперты, на улице стояла непроходимая грязь, и Райский пошел в сад.
Было тихо, кусты и деревья едва шевелились, с них капал дождь. Райский обошел раза три сад и прошел через огород, чтоб посмотреть, что делается в поле и на Волге.