Маслав
Шрифт:
Мясо черными клочьями отставало от костей.
Внизу два бурых волка, сидя под деревом и задрав пасти к верху, поджидали, скоро ли ветер сбросит им добычу. Ждали терпеливо, высунув из пасти голодные языки. Иногда какой-нибудь из них поднимется, завоет, толкнет товарища и снова сядет спокойно, задрав голову кверху. Вверху вороны, а внизу волки спорили из-за трупа, который медленно крутился по воле ветра.
Старуха шла, и вдруг взгляд ее упал на повешенного. Она остановилась, вздрогнула, сильнее оперлась на посох и рассмеялась громким, страшным диким голосом, – и эхо из чащи леса повторило этот грохот. Волки бросились в сторону, вороны улетели. Уселись немного подальше. Старуха подошла ближе, приглядываясь к трупу.
Подошла к самому дереву, посох поставила, сама села и, оперев руки на коленях, опустила на них голову. И снова засмеялась. А слезы текли по извилинам морщинок и забирались ей в рот.
Сук, на котором висел труп, трещал и скрипел, словно жалуясь, что ему приходится держать такую тяжесть. Старуха мокрыми от слез глазами смотрела на мертвеца, и месяц присматривался к нему, не сводили с него глаз волки, а ночь все окутывала черным покровом.
Стемнело… Старуха снова раскачивала головой, а из уст ее лилось тихое, тихое пение, как поют матери над колыбелькой засыпающего ребенка. Долго пела она, глядя вверх, и, устав, плакала до тех пор, пока в груди не стало дыхания, а на глазах – слез… Тогда, вперив в него неподвижный взор, она сидела молча, не двигаясь с места.
В это время в лесу послышался далекий шум – летел король-ветер! Черные тучки несли его по небу.
Старуха обрадовалась ему, глаза ее заблестели.
Зашумело и в долине, труп нагнулся и начал метаться по воздуху.
Ветер так закружил его, что корона упала, волосы развеялись, полы сермяги раздулись широко, – это был танец смерти повешенного! И старуха, глядя на него, взялась за полы своей сермяги и принялась кружиться вокруг дерева, распевая все громче и быстрее и прерывая себя смехом.
Волки завыли, подняв кверху пасти, – а ветер дул все сильнее.
И, казалось, все кружилось в этом танце смерти, принесенном ветром: труп, старуха, вороны в воздухе, волки, бегавшие кругом дерева, и даже тучи на небе, из-за которых то показывался побледневший месяц, то снова прятался за них. Свист ветра в ветвях деревьев и в сухих тростниках болот походил на звуки какой-то дикой музыки.
Старуха, напевая себе под нос, все кружилась с какой-то бешеной быстротой, – вдруг что-то затрещало наверху, – она остановилась:
Труп повешенного сорвался с сука и упал к ее ногам.
Старуха остановилась над ним… Месяц выглянул из-за туч…
Она медленно подошла, села под деревом и осторожно положила себе на колени голову с выклеванными глазами.
И в ту же минуту снова вспомнила колыбельную песенку, затянула ее и заплакала.
Вороны, сидя на дереве, каркали над ее головой, волки придвинулись ближе и стали обнюхивать труп. Теперь он вполне созрел для них – этот дубовый плод!
В темноте четыре разбойничьих глаза сверкнули перед старухой, отнимавшей у них добычу, – блеснули былые зубы. Взгляды их скрестились. Она взяла палку и погрозила им.
– Прочь, собаки от княжеского тела, вон ступайте, – хриплым голосом закричала она. – Не знаете разве, кто это? Это – плоцкий князь! Король Маслав! А! Он – мой сын! Мой сын! Прочь, проклятые собаки, вон убирайтесь! Волки отступили, старуха была смелее их, защищая дорогое ей тело…
Голову она положила к себе на колени и что-то бормотала про себя.
– Так ему суждено было погибнуть! Так! Все он имел, а захотел еще большего! Еще ребенком он так ко всему тянулся. Враги не смогли, – так друзья повесили! Ха, ха, – я-то знала, что так и случится!
Она опять закачала головой и заплакала. Взглянула в лицо месяцу, словно спрашивая у него совета.
– Правда ведь? Мы не дадим его на съедение волкам? Мать вырастила, мать похоронила… А кто мать похоронит?
Волки съедят… – она засмеялась, – ну, и на здоровье!
И положив голову мертвеца на землю, она встала, отряхивая седые волосы… Взяла посох и пошла прямо на волков, отгоняя их, как собак…
– Не можете подождать, паршивые собаки! – говорила она им. – Отдам вам за него свои кости. Его – не отдам!
И подняла палку; волки, попятившись назад, прилегли на земле. Она с улыбкой взглянула на месяц.
– Ну, помогай! – сказала она ему.
Стала на колени подле трупа, запустила в песок костлявые руки, отбросила мох и сухую траву и начала копать землю.
Сначала работа шла медленно; песок сыпался обратно в яму, тогда она стала отбрасывать его далеко в сторону. Рыла поспешно, обеими руками, разравнивала землю, выбрасывала ее далеко от себя.
Иногда бросала взгляд на труп и тихонько шептала:
– Не бойся, я устрою тебе гладкую постельку, найду и камень под голову и обверну его полотном, засыплю тебе глаза сухим песком, чтобы не болели… Будешь спать спокойно, как в колыбельке!
Задохнувшись от усталости, она отдыхала немного, стоя на коленях, потом снова принималась за работу. Яма увеличивалась, расширялась и углублялась.
Месяц заглядывал в нее одним боком, другой закрывала тень от дуба. Старуха все спрашивала у месяца совета.
– Князь мой, брат мой, – достаточно ли глубоко? Может быть, надо еще глубже? Волки тоже умеют глубоко рыть землю, но подождите же! Вместо камня я лягу сама, а как меня съедят, так уж его не захотят есть…
Еле дыша от усталости, она снова села отдохнуть, уронив на колени окровавленные руки. Роя яму, она наткнулась пальцами на корни, и пока вырывала их, поранила себе пальцы, а когда и пальцы не могли справиться, стала рвать зубами.
– Что это была за жизнь! – говорила она, продолжая рыть могилу. – Ох, какая жизнь! Ребенок бегал босиком, а потом ходил весь в золоте, командовал тысячами, а некому было вырыть ему могилу! Вот тебе корона… корона…
На земле лежала сделанная в насмешку соломенная корона, старуха отбросила ее подальше. Яма была уже достаточно глубока, она влезла в нее, разгребая кругом осыпавшуюся землю; песок был мягкий, и рыть было легко. Когда голова ее едва выделялась над землей, она высунула ее и зашептала, обращаясь к мертвецу.