Маслав
Шрифт:
Старая усадьба была теперь всеми оставлена, потому что после поражения Маслава чернь, боясь мести, смирно сидела по своим углам, и все возвращалось к прежним порядкам. Томко в сопровождении нескольких вооруженных воинов выехал в Борки, которые отец отдал ему во владение, и сам осмотрел их.
Там было тихо и спокойно, как в могиле. Усадьба была совершенно заброшена; в жилой дом свободно залетали птицы, забегали куницы и лисицы, но стены были целы. Люди, которые еще недавно дерзко грабили, разрушали, убивали, – теперь присмирели и делали вид, что они ни о чем не слышали и не видели.
За то время, что Томко провел в Борках, он наслушался там всяких чудес. Приходили к нему деревенские люди, кланялись и потихоньку шептали один на других.
– Вот Мутка – то, правда, ходил с этой чернью, у него полны чуланы награбленного добра, да и Турга не лучше его. А я все время дома сидел, да грыз сырую репу.
А потом приходил еще кто-нибудь и доносил на первого:
– Кисель всему виною, а теперь притаился и представляется, что ничего не знает.
Томко не судил и не обвинял никого, все осмотрел, отдал распоряжения и поехал назад в городище, не признаваясь никому, кроме отца, куда ездил. Доливы все еще не уехали; каждый день собирались в путь и все не могли выбраться.
Мшщуй ждал, чтобы ему пообещали отдать Здану, Вшебор – Касю.
Братья относились друг к другу с полным равнодушием; вечером, сходясь вместе в горнице, почти не обменивались ни взглядом, ни словом, – позевывали и ложились спать.
Однажды, когда они только что проснулись, но еще не вставали, во дворе послышался страшный крик и жалобные причитания, как будто кто-то умер или был близок к смерти.
Вшебор вскочил и стал прислушиваться. Он сейчас же узнал голос Спытковой, – никто не умел так звонко голосить, как она. Он поспешно оделся и выбежал во двор.
Посреди красного двора стояла Спыткова, одетая, как всегда, очень нарядно, и, в отчаянии ломая руки, в которых был белый платок, как будто нарочно приготовленный для вытирания слез, – плакала.
– Спасите меня бедную! Помогите мне – сироте! Похитили дочку мою единственное мое сокровище! Кася моя дорогая! Где ты теперь? Ох, доля моя несчастная!
Тут же стояли старый слуга Белина и Ганна, Здана и все женщины, было много слуг и служащих; все смотрели на вдову, слушали ее причитания, но никто не двигался с места.
Не было только Томка.
Вдруг, как буря, налетел Вшебор.
– Что с вами, милостивая пани, что случилось?
– Ах, что случилось! Несчастная я сирота, Касю мою, единственную мою радость, которую я берегла, как зеницу ока, Касю мою похитили!
– Как? Где? Когда? Кто такой? И на ваших глазах? Среди белого дня? – вскричал Долива.
– Ничего я не знаю, ни кто, ни когда! Не знаю ничего? Пропала словно в воду упала! Нет моего утешения…
Спыткова снова заплакала и прикрыла глаза платком. Вшебор, повинуясь первому побуждению, побежал в конюшню за конем, глаза его засверкали жестоким гневом.
– Убью! – кричал он. – Знаю я, кто это мог сделать, знаю. Не будет ему пощады! Догоню, убью, живым не уйдет он от меня, хоть бы скрылся под землю, добуду его из-под земли! Не уйдет он от меня!
Но, сообразив, что он один не может броситься в погоню, побежал назад в горницу за Мшщуем.
Мшщуй, хотя двери остались открытыми, и он слышал все, вовсе не спешил вставать; он лениво взялся за рукав своего кафтана и высунул босые ноги из-под шкуры.
– Вставай, скорее! На коня, за мной! Похитили мою невесту. Мы должны догнать! Я убью насильника!
– А ты знаешь, кто ее похитил? – небрежно спросил Мшщуй.
– И ты еще спрашиваешь! Ты! Разве ты сам не знаешь? Кто же мог это сделать, если не Томко Белина? – крикнул Вшебор.
– Может быть и он, – спокойно отвечал брат. – Значит, если ее похитили, и она пошла за похитителем, не позвав никого на помощь, по доброй воле, – что же ты-то с ума сошел, чтобы скакать за ней? Что тебе в ней? Да люди будут в глаза тебе смеяться, что ты взял ее после другого, оставил себе чужие огрызки!
– Убью насильника! Убью! – зарычал Вшебор. – Кровью смою свой позор!..
– Убьешь его за то, что он спас тебе жизнь? – возразил Мшщуй. – Да неужели же твоя жизнь не дороже какой-то там девчонки?
Мшщуй посмеивался равнодушно; ему-то хорошо было смеяться над чужой бедой! В это время в открытую дверь вбежала Спыткова.
– Вы хотите гнаться за ними? Ах, я несчастная! Еще и вас убьют! Не пущу я вас! Безумный человек, вы готовы бить и убивать всех ради девушки! Да он вас убьет! А у меня нет никого не свете, кроме вас! Не пущу я вас! Делайте со мной, что хотите!
Эти слова Спытковой и спокойствие брата охладили Вшебора.
Он бросился на лавку с опущенной головой, скрипя зубами, бормоча сквозь зубы проклятья, ерошил и рвал на себе волосы; кулаки у него сжимались, глаза выскакивали из орбит, пот горячими каплями выступал на лбу, ногами он бил о землю.
– Гнаться за ними не буду, но из этого дома мы должны сейчас же уехать! Меня здесь встретило не гостеприимство, а измена. Я знать их не хочу! Вставай, Мшщуй, уедем отсюда! Я не буду спать под одной кровлей с ними, не хочу есть их хлеб.
– Ну, и поезжай, – сказал Мшщуй, – только меня оставь в покое, я не могу с тобой ехать, потому что у меня захромал конь, да я и не желаю уезжать. К чему мне спешить?
Спыткова слушала этот разговор, не отходя от несчастного Вшебора; она даже подсела на лавку и ласковым голосом заговорила с ним:
– Я отрекусь от неблагодарной дочери! – говорила она. – Не пущу ее к себе на глаза! Но что же делать? Что сделано, того уж нельзя поправить! Кто знает, где они теперь, и, наверное, ксендз благословил их… Да вы успокойтесь, давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Ведь вы же не можете оставить меня здесь одну, – осталась я совсем сиротой, и кто же позаботится обо мне в моем вдовстве, если не вы?