Чтение онлайн

Время невозвратно уходит, и каждый должен быть на своем месте. Тяжело на душе скитальца, покинувшего родные места, пора возвращаться в свой дом, где ждет его душевный покой. Ли Бо написал это стихотворение, покидая не принявшую его столицу.

Осенней сединой нефрита росы Ложатся на зеленые листы. До срока время холода приносит, И, видя это, опечален ты: Так жизнь мелькнет быстролетящей птицей, И что ж — себя в узде удержишь сам?! Иль был Цзин-гун глупцом, когда пролиться Позволил на горе Вола слезам? Их алчность насыщения не знает, Взойдя на Лун, уже на Шу глядят, Душа-волна зовет, не уставая, Но тропок в мире так извилист ряд… Нет, должен со свечою целый век Идти сквозь тьму ночную человек!

Жизнь коротка, ее надвигающаяся осень (Ли Бо сорок пять лет) грозит холодным серебристым инеем, но это неизбежно, и во мраке бытия нельзя прожить без света в душе.

Кареты поднимают клубы пыли, Тропы не видно, в полдень меркнет свет. Вельможи тут немало прихватили Заоблачных дворцов, златых монет. Вон на дороге «петушиный парень» — Нарядная карета, важный вид, И рвется изо рта столь грозный пламень, Что встречный от такого убежит… А кто ж, как Сюй, омывший уши встарь, Понять сумеет, где — бандит, где — царь?

Ли Бо написал это стихотворение как итог наблюдений за жизнью приближенных ко двору вельмож. Их внешний лоск обманчив, но где же мудрец (Сюй), который в силах распознать истинную сущность?

Мир Путь утратил, Путь покинул мир, Забвенью предан праведный Исток, Трухлявый пень сегодня людям мил, А не коричных рощ живой цветок. И потому у персиков и слив Безмолвно раскрываются цветы. Даны веленьем Неба взлет и срыв, И мельтешения толпы — пусты… Вослед Гуанчэн-цзы уйду — туда, Где в Вечность открываются врата.

Мир погряз в безнравственности, отвергнув каноны высшего Пути, отвернувшись от естества, тогда как истинная мудрость — в природе, где Дао осуществляется посредством «неговорения» («персики и сливы» — метоним природы в целом и в переносном смысле — последователей Учителя). Мудрецу остается лишь одно — покинуть мир и уйти вслед за святым в вечность.

Таинственный исток наверх выносит Лазурный лотос, ярок и душист. Устлала воды лепестками осень, Зеленой дымкой ниспадает лист. Коль в пустоте живет очарованье, Кому повеет сладкий аромат? Вот я сижу и вижу — иней ранний Неотвратимо губит дивный сад. Все кончится, и не найдешь следов… Хотел бы жить я у Пруда Цветов!

Ли Бо еще молод (28 лет), он рвется к идеализированной чистоте государева служения и не представляет себе, как высокомудрый человек («лазурный лотос») может оставаться в пустоте одиночества, зря растрачивая свои таланты («сладкий аромат»). Пруд Цветов — это не только эстетический и философский образ вечного цветения, но и метоним императорского двора.

Есть в Чжао-Янь прелестница одна В чертоге, что за облаками скрыт, Глаза лучисты — что твоя луна, Улыбкой царство может покорить. Ей грустно видеть увяданье трав, Ветров осенних слышать дикий вой, И струны, под перстами зарыдав, Ей отвечают утренней тоской… Ах, где тот благородный господин, С кем на луаняхвместе полетим?!

Написано тем же двадцативосьмилетним Ли Бо, осознающим собственные возможности и жаждущим встретить того «благородного господина» (государя), в служении которому он сумеет применить свои таланты.

Наш лик — лишь миг, лишь молнии посверк, Как ветер, улетают времена. Свежа трава, но иней пал поверх, Закат истаял, и опять — луна. Несносна осень, что виски белит, Мгновенье — и останется труха. Из тьмы времен к нам праведники шли — И кто же задержался на века? Муж благородный — птицей в небе стал, Презренный люд преобразился в гнус… Но разве так Гуанчэн-цзы летал?! — Был в тучку впряжен легкокрылый Гусь.

А это — уже пятидесятитрехлетний Ли Бо, осознавший мимолетность жизни и тщетность всех земных усилий. Лишь даосская святость способна благородной птицей («легкокрылый Гусь») вознести в вечность.

Из Трех Династий вышли семь вояк И смуту учинили на просторе. Как гневны «Нравы» и печальны как! Наш мир сошел с Пути себе на горе. Постигший мудрость — тайны Тьмы прозрел, К Заре Пурпурной воспарил над тучей, Мудрец Конфуций в пустынь захотел, И предок мой исчез в песках зыбучих. Святые, мудрые — все канули в века… В сей смутный час о чем еще тоска?!

В том же возрасте Ли Бо сетует на суетность бренного мира, который один за другим покидают великие мудрецы, уходя в вечность инобытия.

Дух Сокровенный первозданных дней В веках утрачен. Нас не ждет возврат, В конце веков смятенье все сильней, Толпятся люди у столичных врат. Кто знает про Злаченого коня — Не станет о Пэнлае помышлять. Шелками дев лишь бредит седина, Вино процедят — и давай гулять, Смешны им вечность, Эликсир святой… А ведь погаснет дев веселый взгляд, Ученый Муж со спицей золотой Могильник вскроет, совершив обряд. Дерев жемчужных зелень далека Для тех, чья бездна мрака глубока.

Тот же период (поэту 53 года), та же горечь утраты высоких идеалов («Жемчужные деревья») теми, кто не помышляет об истинной святости (остров бессмертных Пэнлай), а суетно рвется к власти («Злаченый конь») и проводит время в пирах с веселыми девами. Все это бренно, и даже в могилах они не обретут покой.

Чжэн Жун, через заставу въехав в Цинь, Тащился до столицы очень долго, И в Пинъюань с горы даос один К нему спустился в маленькой двуколке. Властителю Пруда он яшму нес — Как знак, что тот умрет в году грядущем. И всполошились люди этих мест: Беда идет, уж не бежать ли лучше? Ушли туда, где персиковый цвет Не облетает много тысяч лет.

Устранение государя от заботы о подданных (смерть циньского императора — «Властителя Пруда» — как метафорическое обозначение этой мысли) ведет к хаосу и бедствиям, спастись от которых можно лишь в идиллическом «Персиковом источнике», наглухо отгороженном от внешнего мира.

Дух осени Жушоу злато жнет, Над морем — месяц, тонкий, как струна, Кричит цикада и к перилам льнет, Печали нескончаемой полна. Где исчезает ряд блаженных дней? Дает нам Небо перемены знак, Осенний хлад рождает ветр скорбей, Сокрылись звезды, бесконечен мрак. Мне грустно так, что лучше помолчать И в песне до зари излить печаль.