Чтение онлайн

Милорд вернулся из кабины пилота и удобно устроился в кресле напротив. Его пальто полетело и приземлилось рядом с моей шубой. Тоже мне, Соколиный глаз. Иронию покрепче я изгнала прочь даже из собственных мыслей. Иногда милорд очень хорошо умел их читать. К тому же я знала, что испугана и потому злюсь на весь окружающий мир. Неудачная попытка овладеть собой и абстрагироваться от страха – вот, что являлось истинной причиной моей несдержанности и даже грубости по отношению к Анжею. И я вдруг поймала себя на том, что мысленно извиняюсь перед ним, словно пережитое прошлое вдруг перестало иметь свое значение.

Заурчали моторы, самолет двинулся с места и начал свой разбег. Толчок – и мои уши на мгновение заложило. Мы взлетели, огни за бортом окончательно погасли, капитан закончил приветственную речь, и я наконец-то смогла вновь посмотреть в глаза милорда. Они ответили мне знакомой улыбкой и я успокоилась, как будто все мои чувства внезапно уснули или умерли. Я поняла, что дальнейшая судьба отныне мне неподвластна и только милорд является первым после Бога на этом воздушном судне…

Анжей ушел в хвост самолета, но очень быстро вернулся с подносом и бокалами. Милорд налил мне немного джина, смешал его с тоником, добавил льда – именно так, как мне нравилось. Сам предпочел коньяк, чем весьма удивил меня. В прежние времена он не пил ничего, кроме вина. Анжей налил себе воду. Они оба выпили – каждый из своего бокала, и я в сотый раз позавидовала выдержке и самообладанию милорда и поспешила сделать глоток, пока его спокойствие не переросло в нечто иное. Именно в таком состоянии он легко принимал решения, от которых мне хотелось удрать или забиться в самую дальнюю нору сумрачного леса Ночных земель – страны, где правил его отец.

Алкоголь придал мне сил, вызвал облегчение и некоторую раскованность, но усталость, в конечном итоге, победила меня. Пережитое эмоциональное напряжение даром не прошло и я могла лишь смотреть, как милорд молча потягивал свой коньяк. Не хотелось шевелиться, не хотелось говорить, и я была благодарна ему за это молчание, изредка поглядывая в иллюминатор, скрывающий ночь и бездонную темноту.

Сон подкрался ко мне незаметно, как только опустел бокал – моя вторая порция «успокоительного» на сегодня. С каждым глотком усталость усиливалась, но мне было все равно. Подсыпать яд в вино не входило в привычки милорда, и я была спокойна, глотая холодную и прозрачную жидкость. Добавлять же снотворное вообще не имело смысла – я и так валилась с ног от усталости и напряжения. И все же в алкоголь что-то добавили, иначе, чем объяснить, что все самое интересное относительно места и времени нашего прибытия я пропустила…

Проснувшись в огромной и холодной комнате, серые стены которой уходили в высокий потолок, вглядывающийся в меня огромными и печальными глазами размытых человеческих лиц – бледных останков когда-то прекрасной и яркой мозаики, я несколько мгновений ощущала мерный гул самолета, под который уснула. Но быстро пришла в себя. Остатки сна покинули мое тело, которое вдруг задрожало от страха, крадущегося по серым стенам и образующего кольцо вокруг меня. Мой затылок похолодел от его незримого присутствия, и я покинула постель прежде, чем он успел набросить на меня свои липкие сети и окончательно поглотить разум, отчетливо понимающий, какая тьма надвигается на него. Где-то в глубине души я понимала, что мне остается лишь плыть по течению и покорно ждать дальнейших событий. Но сама мысль о покорности и безволии была мне неприятна и порождала желание сопротивляться милорду до самого конца.

В своем мире я не могла вызвать его на дуэль, но мне очень хотелось, словно смерть со шпагой в руках могла восстановить мое превосходство над собственным страхом. Даже мысли о своей семье я запрятала в абсолютно бездонный и самый далекий колодец своего подсознания в надежде победить или оправдать свое бездействие.

Глядя на себя в зеркало в ванной комнате, я искала в себе следы привычного самообладания. И в какой-то момент удовлетворенно отметила, что спокойствие и контроль над эмоциями снова возвращаются ко мне. Я не собиралась плакать или кричать и не могла позволить чувствам победить себя, особенно с учетом моего настороженного отношения к людям истеричным и несдержанным.

Сколько себя помню, любой голос с повышенной интонацией и требовательными нотками вызывал во мне легкое раздражение и желание исчезнуть, кроме случаев, когда его владелец претендовал на то, что ему не принадлежало. Здесь мои желания подпитывались самыми темными инстинктами моего «я», а их реализация стоила мне пары синяков в детском саду и нескольких сломанных ребер в старших классах.

Еще одним моим недостатком или достоинством, смотря с какой стороны посмотреть, было мое ослиное упрямство. Мое упорное молчание в той или иной ситуации, нежелание менять собственные решения даже при наличии оснований, злили милорда всегда, заставляя повышать собственный голос. Мне кажется, что я была единственным человеком в его мире, способным на это, и я искренне считала подобную способность чем-то вроде маленькой победы над ним.

Собственные воспоминания ненадолго согрели меня. Я даже улыбнулась своему отражению в зеркале, ненадолго умчавшись в прошлое, но быстро вернулась. Не здесь и не сейчас…

Приняв душ, но не выпив чашечки кофе по причине его полного отсутствия, я направилась к огромному шкафу. Зная милорда, ничуть не удивилась, обнаружив там черный костюм. Сколько можно утверждать, что черный цвет мне не идет? С другой стороны, он как-то заметил, что красная кровь на черной одежде не видна. Юмор у него еще тот, да и выбирать в подобных ситуациях не приходится.

Подойдя к двери, поспорила сама с собой: открыта или нет? И как ни странно, выиграла. Дверь была открыта. На этот раз милорд не упрятал меня в глухое подземелье без окон и солнечного света, хотя ему и нравились темницы. Подобную любовь я испытала на собственной шкуре, или точнее, на нежной белой коже – так все же лучше звучит. В конце концов, я была принцессой в далеком и призрачном мире, и у меня, несомненно, белая и нежная кожа. На ней почти не осталось шрамов и рубцов. Шрамы же, оставленные на сердце и в душе, не видел никто, и я надеялась, что и они рано или поздно заживут, благодаря времени и небесам…

Иногда мне кажется, что наблюдая за нами, Он видит все наши шрамы, но знает лучше нас, как залечить их, и как скоро они затянутся. И в этом я всегда могла на Него рассчитывать. Но выходя из серой комнаты, я подняла глаза наверх и снова посмотрела на лица почти исчезнувших людей – словно заглянула в печальные глаза ангелов, смотрящих на меня прямо с небес. И невольно задала себе вопрос: могу ли я вообще на кого-то рассчитывать в сложившейся ситуации? Спускаясь по лестнице, я ответила на него самой себе: милорд жесток и всегда был таким, и мне предстояло противостоять ему в одиночку…

На массивных железных ступенях, обрамленных резными перилами, в плену у которых томились десятки металлических растений и птиц, я наткнулась на Анжея, чьи руки сжимали огромный букет молочно-белых роз. И не смогла сдержать изумления. Анжей и розы! Нет ничего более несовместимого, чем он и эти цветы. Анжею вообще не идут цветы. Дать розы ему в руки – все равно, что вплести их в шерсть огромного буйвола.

Мое неожиданное появление смутило его. Я видела, как он мысленно перебирает слова и пытается изменить уже заготовленные. Его розы были знаком примирения – попыткой протянуть руку, но извинения не приносятся на лестницах и на них не дарят цветов. Я даже не пыталась его выслушать, просто проскользнула между ним и перилами, и с нарастающим ускорением скатилась вниз по ступеням. Анжей окликнул меня и наши взгляды пересеклись. Замешательство на его лице и понимание в глазах не смутили меня. Когда-то и я посмотрела в его глаза с таким же замешательством и неверием, и боль на его лице была всего лишь отблеском моей боли. Я боялась и не хотела возвращения тех теплых чувств, которые когда-то испытала к нему, однако отмечу для полной объективности – Анжей все-таки водрузил цветы в вазу и вечером их запах обволакивал комнату. Только легче от этого не стало.