Чтение онлайн

На вырубке рос густой и высокий папоротник, холодная роса брызгала в лица бегущим. До места обнаружения следа было недалеко, кратчайший путь к тринадцатому сектору лежал через молодую лесопосадку с хрупкими, еще беззащитными сосенками, похожими при дневном свете на зеленых ежей. Лесопосадку заложили в позапрошлом году на месте давнишней вырубки, где до войны шумел листвой уникальный березник - каждое дерево толщиной в обхват. Немцы от них даже пней не оставили.

Бежать в темноте через лесопосадку было чрезвычайно трудно, мешали борозды пахоты, о них то и дело кто-нибудь спотыкался. Стояла августовская ночь, с черным небом над головой, мерцающими, дрожащими в недоступном бездонье зелеными звездами. Суров прикинул, что группа достигнет следа минут через десять - пятнадцать, не раньше, и если к тому времени Шерстнев не задержит чужого, тогда придется развернуть поиск на большом пространстве, покрытом лесом, кустарником, изрезанном осушительными канавами и обвалившимися окопами минувшей войны. А это очень сложно. Все сейчас зависело от Шерстнева.

Впереди, за осушенным торфянищем, где раскинулся Мокрый луг, начинался тринадцатый сектор. До слуха Сурова оттуда долетел шум, словно кто-то продирался через кустарник. А может, почудилось? Ведь там еще в прошлом году дотла выкорчевали заросли тальника и ольховника, росла только осока. Эта местность получила название Кабаньи тропы - через нее дикие свиньи ходили на водопой.

В тумане смутно виднелась широкая спина Колоскова, за ним легко и неслышно бежал Мурашко, последним - Азимов.

Посадку пересекли в молчании. От границы, гася звезды, полукругом наползала черная туча. Одним концом она заходила в лес, другим охватывала не видный отсюда станционный поселок, погруженный сейчас в темноту.

Тринадцатый сектор был уже близко.

По ту сторону границы взревел паровоз. Эхо катилось над лесом, долго не умолкая. Сурову паровозный гудок напомнил о Вере: в то утро, когда она уезжала, тоже вот так протяжно и немного тоскливо по лесу катилось эхо, и Мишка, не понимая случившегося, восторженно махал на прощанье ручонкой.

Последние недели Суров решительно гнал от себя мысли о Вере, а они, непослушные, назойливо возвращались, приходили незванно-нежданно. Он обрадовался, когда его вдруг окликнули в тишине:

– Товарищ капитан, след!

Колосков, светя фонарем, склонился над отпечатком. Над следом крест-накрест торчали два прутика, воткнутые Шерстневым. И еще два отпечатка Шерстнев накрыл плащом. Эти видны были совершенно отчетливо: крупные, "в елочку", размером сорок четыре.

– Маладэц Шерстынов!
– воскликнул Азимов.
– Головам думит.

– А то чем же он должен думать?
– рассмеялся Мурашко.

– Вай, маладэц! Слэд пылащ адэвал.

– Ну, ты даешь!
– рассмеялся и Колосков.

– Канешна, ево маладэц, Шерстынов.

Наивный восторг первогодка на минуту развеселил всех.

Суров сдержал улыбку:

– Ставьте, Колосков, собаку на след. Мурашко, вы прикрываете инструктора. Действуйте.

Колосков размотал поводок, собака с места устремилась вперед, пригнув к земле морду. Мурашко снял с плеча автомат, побежал за старшим сержантом.

Начался поиск по следу.

След уходил в тыл участка, сначала вдоль осушительного канала, затем под прямым углом - налево, в направлении насыпи разобранной узкоколейки старого леспромхоза, что упиралась в шоссейку, не пересекая ее.

Суров задержался, замерил след, записал в блокнот необходимые данные. Азимов стоял рядом, дрожа от нетерпения.

– Бегим, таварищ капитан. Ево догоняй надо, да.

– Как нога?

– Сматри, таварищ капитан!.. Туда сматри, да.

Он всегда вызывает озноб, неживой свет ракеты, с шипением разрывающий темень. Каким бы ты ни был опытным пограничником, в скольких бы ни участвовал схватках, каждый нерв в тебе натянется как струна, и ты бросишься туда, на этот свет, не разбирая дороги, навстречу опасности, на помощь своим...

На другом конце сухого торфянища, за насыпью разобранной узкоколейки, вонзаясь в туман и стремительно его раздвигая, взметнулись в черное небо две зеленые ракеты. И еще одна - красная. Свет опадал и таял в тумане. Темень стала еще плотнее и гуще. У Сурова в глазах прыгали красные искры, зеленая пелена застилала торфянище.

Он бросился в темноту, туда, где недавно погас мертвенный свет, и думал, что случилось неладное: беспорядочные сигналы - о чем они?

4

Если бы тогда не произошло аварии, то знай крути баранку: рейс - туда, рейс - обратно, и кимарь себе потом минуток пятьсот за милую душу. Учеба давалась без особых трудов. За спиной десятилетка, два курса технологического. Как-нибудь политику на "петуха" можно сдать, на четверку определенно. Остальное - что? Немного строевой, немного огневой. Даже иногда интересно. А ребята в автороте - гвозди, штыки ребята, один в одного. Год пролетел как день. И надо же случиться! Нельзя было обгонять лесовоз. Топай теперь своими двоими, ночь в ночь меряй эти самые километры, начиненные романтикой: туда - обратно, туда - обратно, в два конца получается солидненько. Семь часиков отоспал - начинай сначала: строевая, тактическая, противохимическая, противо... Привиделось, что ли? Следы привиделись?..

Шерстнев подсветил фонарем - "елочка". Отчим с самой осени до весны носит теплые, на меху, ботинки с подошвой "в елочку". Драгоценное здоровье бережет товарищ член-корреспондент. Представил себе отчима - грузного животик вперед, голова кверху, - осторожно пробирающегося через границу. Комедия, ей-богу! Как раз на Кабаньих тропах след "в елочку". Кабан в башмачках с узорчатой подошвой! Расскажи ребятам, с хохоту животы надорвут.

На всякий случай, для страховочки, как говорит старшина, посветил вправо, влево, прошел вперед, возвратился назад - ничего, кроме одной этой "елочки". Пошел дальше, к заставе. Мокрый плащ хлестал по резиновым сапогам, роса стекала внутрь голенищ, потому что плащ был короток - чуть пониже колен. В сапогах чавкало. Скорее бы на сухое выйти, на скошенный луг, а там - застава. Каша с салом. Грубоват харч, а ничего, жить можно, калорийный харч. Бутенко шэпэ - швой парень, миску доверху: "Заправляйся, Игорь, добавки дам".

Смешняк парень, наивный селючок, мечтает о нарушителе. Шерстнев представил себя в роли Бутенко: повар, грезящий о подвиге. Прямо смех. Перед Лизкой показаться бы с медалью на груди. С серебряной медалью на зеленой ленточке!.. Который раз на ум приходит Лизка! Ничего особенного, девчонка как девчонка, рыжа, веснушчата, не в меру серьезна. И город не любит. Ей здесь нравится, на границе: дочь старшины. Холодная Лизка - он так ее однажды назвал.

– Неостроумно, - отрезала Лизка.

Поехала Лизка в лесотехнический поступать. Интересно, примут ли. Ганна Сергеевна говорила, во втором потоке сдает. Через пять дней узнают: поступит - не поступит, должна приехать. И еще подумал, что обязательно встретит ее на станции. Вот вытаращится! Думай, парень, чтоб кругом было шестнадцать. Один пишем, два в уме...

Туман, казалось, становился плотнее. Побегай в таком молоке по ямам да колдобинам, среди пней, или скачи по бороздам пахоты как козел. Его внезапно взяла злость на себя: нашел темочку для умственных упражнений! Прибавил шагу. Хотя в сапогах все еще хлюпало, но под ногами уже была сухая земля с песком, шагать стало намного легче. Шерстнев подумал, что пришел на вырубку очень быстро и раньше положенного возвратился со службы - за такое капитан взыщет. Надо дежурному позвонить, включиться в линию связи. На капитана бы не нарваться.