Чтение онлайн

Черт знает что творится после возвращения капитана из города! На прошлой неделе начальник заставы, ездивший в город на какое-то совещание, привез письмо от матери. Ничего не сказав, отдал: на, мол, читай. Известно, какие письма от мамы: полотнище! А тут всего три страницы крупным маминым почерком. Всякие домашние новости, просьбы беречь себя и в конце совершенно немыслимое: "Игорек! Спасибо тебе, сын, порадовал. Хоть раз в жизни. Командир твой, Юрий Васильевич, зашел проведать меня. Уж я-то испугалась: думаю, Игорь набедокурил! Сердце, знаешь, какое у меня - от пустяка замирает. А тут увидела зеленую фуражку, ноги подкосились. "Вы от Игоря?" спрашиваю. "Совершенно верно, я его начальник", - отвечает. Взял меня под руку, на диван усадил. И так хорошо о тебе, так хорошо, что отошло мое сердце. Спасибо ему, хороший он человек..."

Два дня после этого с капитаном играли в жмурки - молчали, делая вид, что ничего особого не случилось. Был, мол, капитан по служебным делам в городе, естественно, зашел проведать родителей своего солдата, передать от него привет, ему привезти весточку, как положено, дескать, так надо.

Первым не выдержал Игорь:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

– Обращайтесь, товарищ Шерстнев. Слушаю вас.

– Письмо... ну от матери...

– Не имею привычки чужие письма читать.

– Вы ей там наговорили обо мне.

– Допустим...

– А ведь я самый плохой у вас.

– Авансом, товарищ Шерстнев, наговорил. На будущее... И мать вашу не хотелось огорчать - больна. Вы ж ее не баловали примерным поведением и отличной учебой. А у нее, как и у каждого человека, острая потребность хоть в малых радостях. Вы меня поняли?

– Новый метод воспитания?

Капитан промолчал. Свел в одну линию брови над переносицей:

– Кру-гом! Шагом марш.

Воспитательный приемчик применил капитан. Новенький. Не самый блестящий из ста возможных, а все же с прошлой недели что-то перевернулось в подкорковой части черепка...

В тумане едва не угодил прямо в канаву. Осторожно перешел через кладку, воткнул вилку телефонной трубки в потайную розетку линии связи.

Сердитый голос дежурного резанул по уху:

– Шерстнев, ты?

– Я. Здорово, земеля.

– ...Шерстнев, отвечай!..

– Здорово, Сурский.

– Алло... Шерстнев?

– Ну я... Времени сколько?.. Который час?

– Где ты ходишь? Вызываю, вызываю.

– Службу несу. Не знаешь, что ли?

– Проверь тринадцатый быстро! Тринадцатый проверяй... Сигнальный сработал. Понял? Погоди, товарищ старшина хочет...

– Не понял.

– Сейчас товарищ старшина тебе популярно объяснит.

– Чего там старшина! Я проверил тринадцатый. Слышишь, Сурский, я только что с тринадцатого. Нашел там какую-то чертовщину... сам черт без полбутылки...

В трубке загремел бас старшины:

– Гадский бог, што там у вас на тринадцатом, докладывайте. И без хвокусов. Што видели, докладывайте.

– На Кабаньих след, товарищ старшина. "В елочку". Один, к нам в тыл.

– Размер?

– Не мерил.

– Вас, гадский бог, на службу послали или еще куда? Сей момент вертайся назад, на след становись... Проверь все в точности.

– Сейчас возвращаюсь, тут минута ходу.

– Зубами цепляйся!.. Зубами! Покудова не догонишь. Понял?.. Сам к тебе выскочу на подмогу. Только не подведи, Шерстнев! Не дай ему на шоссейку выбраться.

Черт знает что! Он всегда относился к старшине - ну, так себе, не всерьез: блажит старик, пускай себе блажит. А тут вдруг горло перехватило:

– Я мигом, товарищ старшина. Все понял.

Он бежал на своих длинных ногах, во тьме спотыкался и опять бежал, влекомый вперед сознанием вины, и думал теперь об одном: догнать! И еще подумал, что нарушитель прошел на его участке, где он, Игорь Шерстнев, четыре часа подряд нес службу дозора.

После нескольких сотен метров пути с него валил пар, вымокла гимнастерка, а в правый сапог словно набралось песку - жгло пятку, видать, натер подвернувшейся портянкой. На Мокром лугу едва не сорвался в канаву, наполненную до краев болотной водой. Осушительных канав было несколько, он безошибочно находил в темноте переходы - осклизлые от тумана жердевые кладки, одним махом брал их, как конь на скачках. И все же на последней растянулся во всю длину, плашмя. Тут же вскочил: ему послышался шорох раздвигаемых камышей где-то близко, может, в нескольких десятках шагов.

"Кабаны", - подумал он и на всякий случай прижал к боку приклад автомата. Он сделал это неосторожно: звякнул следовой фонарь, ударившись о приклад, и тотчас, вспугнутое металлическим звуком, неподалеку, на Кабаньих тропах, с рохканьем промчалось стадо диких свиней.

Шерстнев прислушивался к шуму и по нему угадывал, куда направились звери. В Дубовую рощу, кормиться, значит, утро недалеко. Не пришло почему-то в голову, что, вспугнутые шумом тревоги, звери просто бросились наутек, покинув лежку.

Небо заволокло темными тучами, и лишь над станцией горели электрические огни. Оттуда слабо слышался размеренный гул - подходил или отправлялся со станции поезд.

Возвратившись на след, Шерстнев обнаружил не только прежний, мимо которого, не разобравшись, прошел, а еще и еще один, рядом, друг за дружкой; через несколько шагов их была цепочка одинаковых "елочек", проложенных в одну линию, по-лисьи. Сорок четвертый размер обуви. Видимо, кеды. Приставил рядом с "елочкой" свой - аккурат сорок четвертый. Снял с себя плащ, накрыл им самые четкие отпечатки и налегке махнул по следу, вдогонку.

"Пижоны, - с насмешкой думал он о ребятах с заставы, что подтрунивали над ним, - несчастные и жалкие романтики. Вот изловлю и доставлю пред ваши прекрасные очи этого самого типчика в кедах. И в позу не стану... Конечно же, будут поздравлять, даже в окружной газете что-нибудь тиснут о бдительном пограничнике Игоре Шерстневе. Очень нужно! Отпуск бы недельки на две, в Минск. Это - дело!"

Он споткнулся о корень, с головы слетела фуражка. Поднял ее, нахлобучил поглубже и побежал; мысли по-прежнему вертелись вокруг нарушителя: "Отпуск неплохо. А если еще и медальку? Как у Колоскова - "За отличие в охране государственной границы?" На зеленой муаровой ленточке. Муаровой! Во-та! Что ж, можно и на муаровой", - подумал с привычной иронией и представил, как он, Игорь Шерстнев, которому служить осталось от силы четыре месяца, возвращается в Минск и однажды вечером приходит к кафе "Весна" на проспекте, где по вечерам прошвыриваются дружки. С муаровой. А медалька до блеска. Колышется на широкой груди и отсвечивает в зеленом свете рекламы. Во таращиться станут длинноволосики!..