Чтение онлайн

Четвертое лицо было с небольшими, несколько запавшими, ласково веселыми карими глазами, при довольно дюжем носе с широким переносьем и загорелых щеках, собранных подвижными комочками близко к носу.

Этот, прежде, чем что-нибудь сказать, подмигивал лукаво и проводил языком по губам. Очень живо впитывал впечатления и отбрасывал их другим, непременно обернувши в шутку. Казалось так, что и не было ничего в жизни, что бы мог он принять всерьез.

Он родился в селе Засулье, в трех верстах от Ромен, где с хорошие решета бывают шапки подсолнухов, а гарбузы пуда по два, где серые волы не меньше хваленых зубров, а борова в сажа, как бегемоты, и где так звонко и занозисто хохочут дивчата на вечорницах, что аж дух занимает у хлопцев.

– Тату, - говорил он маленький, когда отец собирался везти на волах солому в Ромны.
– Купить мене бубон, - я буду грать!

А грузный, с широчайшим очкуром, отец отвечал:

– Ты, хлопчик, и без бубона граешь, хочь з хаты тикай!.. Бу-бон!

И когда тот приставал, идя и канюча за возом, то даже гнался за ним с батогом.

Однако привозил ему глиняную свистульку или пищалку и ждал, когда она провалится в дыру его кармана и пропадет бесследно.

Была скрюченная трясучая бабка, как все бабки, возившаяся и воевавшая с поросятами, и часто привередливый пацюк опрокидывал ее кислое корыто с помоями, а бабка ворчала сокрушенно:

– У-у, подлюга!.. Ему як бы кору, як бы вуголя, то вiн бы iв, а як шо доброе, то ты не йiсы, полiщук триклятый!.. Це ж люди iлы!

Был дед, который зимою больше лежал на печи, укутавшись кожухом, а летом выходил греться на солнышко, и дома и на солнышке все сосал люльку.

И уже плохо различал он глазом и ухом и, слыша чириканье кругом в летний день, спрашивал его, внучка:

– Шо ж це таке усе свиринчить, га?

Внучек только махал досадливо и важно рукой:

– Одчепись!

Перед сном он молился за них обоих, за бабку и деда. Но в хате жила еще под печью рябая жаба, и иногда она выползала и шлепала животом по полу. Не то, чтобы он ее боялся, но была она ему очень противна, и, молясь на сон грядущий, в углу, перед иконой, на коленях, он бормотал:

– Помилуй, господи, дiдусю и бабусю... а жабу не треба!

Бабка пугалась.

– Шо це ты, неслух!.. Хиба ж от так можно?

А он оправдывался глухим шепотом:

– А на шо вона кому здалась, та жаба?

Это неторопливо, в полутемном углу, когда батько за столом возле каганца чинил свои чоботы, а мать большой деревянной гребенкой чесала волосы его старшей сестре, невесте Стешке.

Пятилетним мальчишкой он "продавал" Стешку ее жениху. Он стоял на столе, а жених, парень чужой, из Вербок, покупал и давал деньги. Около стола столпились девки, - это были приставлены к нему такие будто бы няньки, чтобы он не продешевил сестру: он пытливо глядел на них, когда принимал деньги.

В первый раз дал жених деньги, - посмотрел он на них, и девки потянулись смотреть, и ахнули, и головами закачали:

– О-от то ж жених! Скупый який!..

– Мало!
– сказал он, насупясь.
– Не треба!..

Вынул еще из кишени пачку бумажек жених и передал ему.

Поглядел он на девок, - опять те головами закивали:

– От скупый який!.. Як бондарь Опалько.

Был такой в Засулье старик-бондарь Опалько.

– Не треба!
– рявкнул он обиженно.
– Не дам Стешки!

И только в третий раз, когда еще добавил жених, девкам показалось, что довольно, и он сказал важно:

– Это грошi!

И принял деньги, а жених взял Стешку за руку и вывел из круга.

Но зачем же девки запели около него укоризненно и заунывно:

...Братец-татарин

Продав сестру задарма!..

Он заплакал и даже ногами затопал на столе:

– На тобi грошi - вiддай Стешку назад!

Но его успокоили пряником на меду, а потом до церкви (близко от них была церковь) он шел с иконой, и та икона была убрана новым рушником, и хорошо от нее пахло сухою рутой, и наряженная в шелка шла Стешка с женихом, и батько, и маты, и дружки, и весь народ.

Он, оборачиваясь назад, смотрел на наряженную Стешку и думал, что за такую, как она теперь, можно бы было взять много денег.

После венчанья - поезд. Лошади все в бубенцах и лентах, дружки - в лентах, и длиннейшая красная кумачная лента через весь поезд от лошади к лошади!..

Несколько дней тянулась свадьба, но самое памятное в ней был поезд.

В Ромны ездили и промчались по улицам с гиканьем, песнями, бубнами, гармоникой. В Вербки ездили к жениху... Думал он, что и конца не будет этой свадьбе, однако кончили на шестой день.

И тогда-то запала ему в память вереница бойких колес, грохочущих, догоняющих одно другое (свадьба была о Покрове, когда дороги особенно крепки и звонки)... И в шесть лет смастерил он из дощечек свою первую игрушку гарбу: колеса он сделал из катушек.

Но потом колеса становились в его гарбах все больше... Эти колеса и гарбы не давали ему покоя. Главное было - вырезать из доски колеса столовым ножом, каким резали хлеб, так, чтобы они катились... Когда на одну свою гарбу выменял он старую садовую пилку у ребят на селе, - дело пошло гораздо лучше. Потом как-то дома в сарае нашел он ржавую стамеску с отбитым углом. Тогда появились у него почти что настоящие колеса со спицами и ступицей... И однажды, в восемь лет, незабываемую испытал он радость.

Был у него крестным оборотистый мужик Трохим Значко, - торговал он в Засулье, потом открыл лавочку при въезде в Ромны.

Под Рождество, как полагалось, понес он своему крестному "вечерю", узвар и кутью, а крестный, чтобы отдарить его, сунул ему в руку новенький складной ножик с двумя блестящими острыми лезвиями!

Не шел, а прямо летел он к себе в Засулье эти три версты, крепко зажав ножик в кармане, и такую справную гарбу, с дробинами, как настоящую, сделал и тайком понес крестному.