Во имя отца и сына

В просторном поднебесье Бородинского поля - ясный голубой покой.

На Бородинском поле во всю окоемную ширь - благостная золотая тишина.

Белая, беззвучно-невесомая, как пришелец из иных миров, паутина снует по солнечной стерне и бархатистой отаве, будит светлые думы и грезы, навевая их на зеленую бронзу и полированный гранит орлов и крестов, на людей, которые группами неторопливо идут от монумента к монументу.

Одна группа - рабочие московского завода "Богатырь". Они приехали в этот погожий воскресный день на поле русской славы, чтобы отдать низкий поклон мужеству и доблести своих предков, подумать о потомках, о величавом грядущем своего Отечества.

В напряженном волнении слушают люди рассказ экскурсовода, который рисует перед ними картину тех далеких дней, когда решалась судьба России вот здесь, на этой тихой, милой, задумчивой и до слез очаровательной в своем осеннем убранстве земле. Золото берез и трепетно-огненная медь осин гармонируют с праздничным нарядом людей, одетых просто, элегантно, со вкусом. Здесь группа рабочих; в сторонке, у другого памятника - группа колхозников, на батарее Раевского - профессора и преподаватели столичного института. Но попробуй различи их по одежке, по внешнему виду. Вот те, трое, что отстали от своей группы и на несколько минут задержались у черного мрамора, на котором высечены мудрые и крылатые слова: "Доблесть родителей - наследие детей", - кто они? Кто тот - седой, осанистый, высокий, с выправкой кадрового военного, в темно-зеленом новом костюме, с плащом, переброшенным на руку? Академик, доктор наук? Глаза его тепло светятся, озаряя уже немолодое, иссеченное временем лицо. Он чем-то взволнован, то и дело трогает пушисто-белый иней усов своих длинным и тонким пальцем и говорит с легким укором низкорослому, щупленькому и подвижному, смуглолицему, одетому в модную синюю на "молнии" куртку:

–  Ты читай, читай, Костя. И думай…

–  А что я? Правильные слова. Другого ничего не скажешь. Как, Ян Витольдович?
– отвечает тот, кого назвали Костей, и обращается к тучному, глыбообразному человеку в шляпе и без галстука.

–  Сильно, - гулко произносит Ян Витольдович.
– Верно говорит Сергей Кондратьевич, есть над чем подумать, - и, вскинув тяжелую голову, смотрит вслед их удаляющейся группе. Затем задумчиво качает головой, берет под руку Сергея Кондратьевича Лугова, и все втроем медленно направляются к своим, остановившимся у другого памятника.

–  Да я не про то ему говорю, - Сергей Кондратьевич кивает на Константина, все чем-то недовольный.

–  А про что, отец?
– не спеша спрашивает Константин Лугов.

–  "Отец", - ворчливо повторяет Сергей Кондратьевич.
– Я-то отец. Как видишь, сам сюда приехал и сына своего привез. А твой сын где?
– Он резко останавливается и в упор смотрит на Константина Сергеевича.
– Почему его нет здесь, с нами?.. И вообще, что это у нас за порядки - пожилые рабочие едут в одну сторону, а молодые - в другую?
– И, хитро вздернув бровь, с подначкой к Яну Витольдовичу: - И куда смотрит завком, товарищ Варейкис?

–  Ты не прав, Сергей Кондратьевич: молодежи тут больше половины, - отвечает председатель завкома Ян Витольдович Варейкис.

–  А почему я комсомола не вижу? Романа Архипова нет. Или здесь?
– продолжает упорствовать Сергей Кондратьевич, но уже мягче.

–  В институте они - и Коля и Роман, - поясняет сын некоторым раздражением.

–  Какой институт в воскресенье?
– роняет уже совсем миролюбиво старик и добавляет, как мысли вслух, негромко и с чувством, горделиво обозревая поле: - Вот он, институт. Институт истории.

–  Назначил профессор консультацию на сегодня. Поехали ребята, - уже не отцу, а Варейкису говорит Константин Сергеевич.
– Легко сказать - диплом, высшее образование. А попробуй, как они - день в цехе, а вечер в институте. А требования? Разве сравнишь с прежними!
– Да кто об этом говорит, - окончательно сдается Сергей Кондратьевич. Он любит внука и горд, что Коля работает на родном заводе и учится в институте.
– Молодежь пошла умная, подкованная, замечу вам, на все четыре. Вот к нам недавно в конструкторское пришли двое из института. Дивные ребята. И до чего головасты - душа радуется. Глаза горят, светятся. Ум, живой ум видишь… Нет, что ни говорите, а человек хорошеет. С каждым поколением хорошеет человек.

–  Ум облагораживает душу, - соглашается Варейкис. Он идет посредине между отцом и сыном Луговыми, огромный, прямой, тяжелым шагом. И дышит тяжело. Сергей Константинович замечает это, заботливо спрашивает:

–  Что, Ян, тяжко без привычки шагать?

–  Ты на сколько старше меня?
– вместо ответа спрашивает Варейкис и останавливается.

–  Лет на восемь. Тебе сколько?

–  Готовлюсь на пенсию. Может, вместе?
– Варейкис хитро щурит светлые глаза, не поворачивая головы.

–  Не трави, Ян. Сказано, пока не запустим пятьдесят седьмую, ни на какую пенсию не уйду, даже ежели до ста лет доживу.

–  Блажь, отец.

–  Без тебя не запустят? Ты-то при чем?
– Варейкис сказал это совсем дружелюбно, но опрометчиво, необдуманно. Старик вспылил:

–  Ах вот как, я при чем… Ну да, конечно, вы начальство, а я что, я винтик или, если угодно, старый таракан из конструкторского бюро, который шебуршит в бумагах.

Но взорвался он только на минуту, и никто: ни сын, начальник литейного цеха, ни Варейкис - не принимает всерьез его вспышки. Старик отходчив и покладист. Через несколько минут он уже говорит председателю завкома голосом, полным теплоты и благодарности:

–  Молодец ты, Ян, порадовал. День-то какой!.. Вот я думаю, петрушка получается у нас: ведь сколько, считай семьдесят лет, живу в Москве, а сюда, на Бородино, попал в первый раз. Стыдно. Отчего это у нас? Не от лености ж, нет. Я уверен, что все, кто с нашего завода сегодня приехал, все до единого в первый раз. Спасибо тебе.

–  Спасибо скажи секретарю парткома: он организовал, - скромно отмахнулся Варейкис.

–  Какому?
– Серые брови Сергея Кондратьевича хмурятся, раздуваются, щетинясь, усы.
– Старому или новому?

–  Кто старого помянет - тому глаз вон, - шутит Варейкис.
– Я говорю о Глебове, Емельяне Прокопиче. Его идея.

–  А сам он что же не поехал?
– Это спросил Константин Сергеевич. Его удивляло отсутствие нового секретаря парткома.

–  Несчастье у него: тесть умер. Сегодня хоронят, - коротко отвечает Варейкис.

Своих догнали у наполеоновского орла. Здесь, на возвышенности, в те далекие дни стоял покоритель стран и народов, глядя в загадочную даль - туда, где за неприступными бастионами русских полков на семи холмах высилась белокаменная златоглавая столица. О чем он думал, властолюбивый деспот, щурясь на белизну берез и не замечая самого главного - непроходящей земной красоты? Да, о чем именно - хотелось бы знать Сергею Кондратьевичу.