Чтение онлайн

Адиль бей внимательнее, чем обычно, следил за переводом, как будто мог разобрать, точно ли она передает его слова.

— Что он сказал?

— Что ничего об этом не слышал.

— Но другие-то, наверно, слышали. Пусть наведет справки.

Адиль бей раздражался все больше и больше. Каждое утро, сидя за письменным столом напротив Сони, которая записывала все, о чем шла речь, он внимательно слушал унылые жалобы своих посетителей.

Это были те самые люди, которых он видел у рыбного порта. Те самые палубные пассажиры одесского парохода, что спали, приткнувшись к своим пожиткам, те самые, что день и ночь толклись на вокзальных перронах, ожидая, не найдется ли местечка в поезде.

Они приезжали издалека, чуть ли не из Туркестана, потому что им сказали, что в Батуме найдется хлеб и работа. Они блуждали по улицам, пока какой-нибудь человек не сообщал им, что их ждет помощь в турецком консульстве.

— Ты турецкий подданный?

— Не знаю.

Многие из них до войны были турками, потом, сами того не зная, стали русскими.

— Чего же ты хочешь?

— Не знаю. Нам не дают ни работы, ни хлеба.

— Ты хотел бы уехать в Турцию?

— А еда там есть?

Кто-то потерял по дороге ребенка, а то и двоих, и просил консула навести справки. У других на вокзале какой-то чиновник забрал все имущество и посадил их на несколько дней за решетку.

Они не знали почему. Они даже не спрашивали об этом. Но с тихим упорством настаивали, чтобы им вернули жалкие пожитки.

На тех же, кто действительно были турками по национальности, Адиль бей заводил досье, передавал в Иностранный отдел, когда приходил туда с Соней Чиновник в вышитой косоворотке принимал его с неизменной улыбкой, что-то неторопливо говорил, рассматривая свои руки с грязными ногтями.

Два дня назад крестьянская пара вышла из консульства, а немного времени спустя жена прибежала обратно в полной растерянности и сказала, что не успели они дойти до угла, как мужа забрали люди в зеленых фуражках, ее же избили, чтобы отогнать прочь.

— Что произошло? — обратился Адиль бей к чиновнику.

— Он говорит, — как заученный урок произнесла Соня, — что сделает все возможное, чтобы дать ответ на этот вопрос к следующему вашему приходу.

— Но у этой женщины нет ни рубля! Все деньги были у мужа.

— Пусть идет работать.

— Но их никуда не брали.

Чиновник, сделав неопределенный жест, сказал несколько слов.

— Что он сказал?

Соня равнодушно ответила:

— Что это не по его ведомству, он передаст письменный запрос.

— Он же может позвонить в ГПУ. Телефон стоял тут же, на столе.

— Телефон не работает.

Чиновник отпил глоток чая.

Адиль бей готов был вскочить и уйти. Солнце жгло спину. В кабинете царила неподвижность, которая тяжким грузом давила на плечи.

Так тянулось уже три недели. Он принес сюда не меньше пятидесяти папок с делами, но с тем же успехом мог бы их просто сжечь. У него принимали их с улыбкой. Несколько дней спустя сообщали: “Ждем распоряжений из Москвы”.

Кто-то вошел в кабинет, и чиновник, откинувшись на спинку стула, завел с вошедшим медленный разговор. Соня, в неизменном черном платье, в маленькой шляпке на светлых волосах, терпеливо ждала со спокойным выражением лица.

Сидевшая за другим столом служащая считала на счетах, время от времени, как и чиновник, прерывая работу, чтобы глотнуть чая.

Когда посетитель вышел. Соня протянула свои папки, одну за другой, сказав о каждой несколько слов. «

— Вы не забудете сказать, что это срочно? — спросил Адиль бей с безнадежным вздохом.

— Я сказала. Товарищ заведующий говорит, что дело пойдет быстро.

— Спросите еще, не подыскал ли он человека, который будет вести у меня хозяйство?.. Что он ответил?

— Что все еще ищет.

— Но ведь я все время вижу, как на улице люди просят милостыню.

— Значит, они не хотят работать.

— А если им сказать, что я буду хорошо платить?

— Им, наверно, сказали.

— Нет, переведите.

Она неохотно выполнила его просьбу, и чиновник с беспомощным видом пожал плечами.

— Невероятно, чтобы в городе с тридцатью тысячами жителей нельзя было найти кого-нибудь!

— Найдется наверняка.

— Спросите также, почему граммофон, который я выписал из Стамбула, прибыл без пластинок.

Заведующий, должно быть, понял слово “граммофон”, так как тотчас же что-то сказал.

— Что он говорит?

— Что пластинки пришлось отправить в Москву, так как среди них были испанские.

— Ну так что же?

— В учреждениях Батума никто не знает этого языка. Адиль бей встал, стиснув зубы, и сделал усилие, чтобы пожать руку собеседнику.

— Идемте! — сказал он секретарше.

В коридоре им пришлось перешагивать через людей, спавших на полу в ожидании приема в тот или другой кабинет Они валялись, как кучи тряпья, и даже не возмущались, когда о них спотыкались Выйдя на улицу, они пошли рядом; Адиль бей забыл взять у Сони из рук портфель Был самый тяжелый час. Зной застыл в кольце гор, с Черного моря не доносилось даже легкого дыхания ветерка.

Перед итальянским консульством стояла красивая личная машина консула, привлекавшая взгляды еще и потому, что в городе было всего три машины. На затененной террасе второго этажа г-жа Пенделли, в утреннем пеньюаре, занималась с дочерью На плетеном столике виднелись тетради, чернильница, лимонад — Как вы думаете, итальянцы добиваются большего, чем я? — подозрительно спросил Адиль бей.

— На это нет оснований Каждый раз повторялось одно и то же — безупречно гладкие ответы, не отвечающие ни на один вопрос.

На улицах было мало народу, ни торговли, ни транспорта, то есть того, что делает город городом.

Когда-то, должно быть, все эти улочки, как в Стамбуле, Самсуме или Трапезунде, как в любом восточном городе, были полны жизни. Кое-где еще сохранились лавки, они были пусты, окна закрыты ставнями или разбиты, но еще можно было прочитать полустертые вывески на русском, армянском, турецком, грузинском и еврейском языках.

Куда же делись шампуры, на которых у входа в рестораны потрескивали, обжариваясь, бараньи шашлыки? Где кузнечные наковальни, где прилавки дельцов-менял? И где сами эти люди в пестрых одеждах, ловившие на пути прохожих, соблазняя их своим товаром?