Чтение онлайн

Ребята молчат. Что ответишь?

Сквозь весеннюю дымку, в полуденный час, наконец проглянуло солнце и тепло-тепло стало. Где-то недалеко, по степям Казахстана, к нам шла долгожданная весна; у нее на всех хватит и тепла и ласки.

Мы сидим молча, слушаем мягкий шепот бора, редкий переклик сорок где-то в глубине леса. Мне хочется чуда, не для себя, а вот для ребят, хочется, чтобы вдруг на опушке появилась или коноплянка, или лесной конек со своими несложными песенками, или, наконец, зазвенел бы в небесных просторах жаворонок. Эта песенка пролилась бы в их чуткие души и, кто знает, может быть, зародила бы любовь к родной природе — на всю жизнь…

Что-то привязало ребят ко мне: мы сидим долго, видим, как прошла электричка к станции Бердск, как стали покидать свои лунки рыбаки.

— Пора и нам, — говорю я.

Ребята вскакивают и идут по тропинке, мимо санатория.

Я давно обратил внимание на сумочки в их руках.

— Для чего это у вас сумочки?

— А мы шишки сосновые собираем, лесник просил. Вот срубят сосну, а мы и соберем шишечки. И свой питомник потом при школе заведем.

…Хорошо я поговорил с ребятами, просто душу отвел, да и для них открыл маленькую страничку жизни родного леса.

Оставалась только горечь от стрельбы неразумного охотника. Но я надеялся, через ребят мое слово дойдет до учителя, до старших учеников, а там и до сельского актива, и управа на браконьеров будет найдена…

Она зазвучала для меня еще в теплые мартовские дни.

Когда с крыш со звоном упали первые светлые капельки снеговой воды, маленькая желтогрудая синичка запела свою бодрую весеннюю песенку.

Она перепархивала с ветки на ветку, осыпала нежные пушинки утреннего инея, пока не поднялась на самую вершину высокого тополя.

Она вся трепетала от переполнившей ее радости и посылала во все стороны свою песенку-призыв, потом снялась и потонула в синеве весеннего утра.

Может быть, звонкая песенка синички разбудила скучных, перемерзших за долгую зиму воробьев, — сейчас и они оживились, зачирикали шумно и беспорядочно.

А солнышко, доброе весеннее солнышко, поднималось все выше и выше, на полях появились проталины, зажурчали первые ручьи. И словно подражая звонкому говору весенней воды, по городам и селам полилась мелодичная песня скворца, а в полях с ранней зари до позднего вечера неумолчной и какой-то голубой трелью вторил ему жаворонок…

Как могучая река, разлилась весенняя песня по просторам моей родины. Она звенела в лесу, в полях, в каждом кусту, звенела на болотах, на озерах и поймах. Ее пел человек, шагая навстречу радостному дню, пели пчелы над распустившимися желтыми сережками тальника, пели утки, гуси, журавли, пели кулики всех пород и малые пичуги, а величественные, гордые лебеди понесли ее на север на своих белоснежных крыльях.

Теперь уже пело все. Казалось, пел воздух — чистый, искрящийся, пела сама земля ни с чем не сравнимую песню весны, песню вечной животворящей радости жизни…”

С вечера заненастило. Легкий ветерок гнал туман низко-низко над землей, казалось, развешивал его седые космы на ветвях берез, расстилал по прошлогодней траве.

Остановившись у стожка сена, я решал: идти в деревню ночевать или остаться здесь?

Мой плащ потемнел, сено тоже было влажным, но до деревни было не близко, и я решил заночевать под стогом.

Сказывалась долгая тоскливая зима, хотелось услышать первые весенние голоса птиц, понаблюдать за пробуждением природы, и это желание было столь же непреодолимым, как желание утолить жажду при виде воды.

Я зарылся в стог и уснул.

Ночью ударил крепкий мороз, но мне было тепло, и я проспал зарю. Проснулся с горькой обидой на себя. Как же! Проспал то, за чем ехал длинные километры, чего ждал всю зиму, от чего часто трепетало сердце при воспоминании и горело огнем, похожим на вдохновение!

Я отвалил сено и… замер: далеко за низменной равниной поднималось яркое, большое солнце, и березы, стоявшие рядом у стога, вспыхнули множеством алмазов. Легкий ветерок шевелил ветви, и алмазы искрились живым переливающимся огнем.

Я выбрался из своего логова и стал у березы. Рядом, в пади, уже чуфыкали и бормотали тетерева, звенели голоса мелких птиц. Утро ясное и спокойное наполняло меня юным восторгом.

Потом ветерок подул сильнее, алмазы вспыхнули еще ярче и посыпались на меня…

Я стоял как зачарованный, ни о чем не жалел. Всему свое время, сегодня я переживаю одно, завтра мне откроется что-то иное, новое. Будут у меня еще и охотничьи зори, — впереди весна, большая, красочная пора жизни всего живого на земле…

Это случилось…

Да не все ли равно, когда это случилось или произошло…

Я был тогда молодым охотником, и хотя понимал толк в ружьях, однако, по некоторым обстоятельствам, имел только одноствольную шомполку. Я был доволен своим ружьем, оно доставляло мне немало радости в весеннее и осеннее время. Но нечего греха таить — было и немало огорчений из-за трудности перезаряжания. Я знал уже многое, что должен знать молодой охотник: всякая птица побывала в моих руках, много было пережито и перечувствовано, и все же было еще и такое, чего я не знал — охота на тетеревов на весеннем току.

О существовании большого долголетнего тока я узнал от лесника Михаила Михайловича. Он жил на кордоне “Перепутье” и как-то, встретившись, пригласил меня:

— Приезжай… Что по болотам таскаться, лопоть рвать? У нас хорошо в лесу… Точок я покажу тебе знатный. Залюбуешься!..

Это было как раз то, чего я желал. А тут еще деревенские охотники подзуживают:

— За кордоном-то косача — гибель!.. Лесник знает все тока.

Что поделаешь, — по ночам стали сниться, косачи. Только убивать во сне ни разу не приходилось. Возьму на мушку краснобрового, нажму спуск, а курок еле-еле двигается, словно заржавел. Какой же может быть выстрел? И в такое сомнение вводили меня эти сны, что я по утрам часто проверял исправность пружины своей шомполки.