Уроки чтения
Шрифт:
"антисоветский листок..." Разве ж это листок? И бумага хорошая...
– Там нет плохой бумаги, - сказал Григорович, - откуда ей взяться? Зачем?
– Действительно, - поддакнул капитан, - действительно... Значит, можно оставить денька на три? Хотите, я вас так отпущу? Без штрафа, без ничего?
– Хочу, - уверенно произнес Григорович.
– А журнал верну, не беспокойтесь.
– Журнал не мой.
– Да как же не ваш?!
– Не мой. Моего друга...
– Так я же верну, послезавтра верну...
– Слово офицера?
– При чем тут - офицера, не офицера... Сказал, верну, значит, верну. И сынок мой интересуется. Ты, говорит, батя, конфискуй чего-нибудь поинтереснее... Солженицына там или еще чего... Короче, запиши мой телефон. А я твой запишу... Что, нет телефона? Можно поговорить с одним человеком. Я поговорю. И вообще, если будешь под этим делом и начнут тебя прихватывать, говори: "Везите к Лапину на улицу Чкалова!" А уж мы тут разберемся. Ну, до скорого...
Так они и дружат. Случай, конечно, не типичный. Но подлинный...
Дело было в шестидесятом году.
Жил в Ленинграде талантливый писатель Успенский. Не Глеб и не Лев, а Кирилл Владимирович. И жил в Ленинграде талантливый поэт Горбовский. Его как раз звали Глебом. Что, впрочем, несущественно...
Был тогда Горбовский мятежником, хулиганом и забулдыгой.
А Кирилл Владимирович - очернителем советской действительности. В прозе и устно. (Над столом его висел транспарант: "Осторожнее. В этом доме аукнется-в Большом доме откликнется!")
Однажды Горбовский попросил у Кирилла Владимировича машинку. Отпечатать поэму с жизнеутверждающим названием "Морг".
Успенский машинку дал. Неделя проходит, другая. И тут Кирилла Владимировича арестовывают по семидесятой. И дают ему пять строгого в разгар либерализма.
Отсидел, вышел. Как-то встречает Горбовского:
– Глеб, я недавно освободился. Кое-что пишу. Верни машинку.
– Кирилл!
– восклицает Горбовский.
– Плюнь мне в рожу! Пропил я твою машинку! Все пропил! Детские счеты пропил! Обои пропил! Ободрал и пропил, не веришь?!
– Верю, - сказал Успенский, - тогда отдай деньги. А то я в стесненных обстоятельствах.
– Кирилл! Ты мне веришь! Ты мне единственный веришь! Дай я тебя поцелую! Хочешь, на колени рухну?!
– Глеб, отдай деньги, ~ сказал Успенский.
– Отдам! Все отдам! Хочешь - возьми мои единственные брюки! Хочешь последнюю рубаху! А главное - плюнь в меня!..
Прошло десять лет. Горбовский разбогател, обрюзг. Благоразумно ограничил свой талант до уровня явных литературных способностей. Стал, что называется, поэтом-текстовиком. Штампует эстрадные песни.
Как-то раз Успенский позвонил ему и говорит:
– Глеб! Раньше ты был нищим. Сейчас ты богач. И к тому же не пьешь. У тебя полкуска авторских ежемесячно. Верни деньги за машинку. Хотя бы рублей сто.
– Верну, - хмуро сказал Горбовский. Прошло еще два года. Терпенью наступил конец. Успенский снял трубку и отчеканил:
– Глеб! У меня в архиве около двухсот твоих ранних стихотворений. Среди них есть весьма талантливые, дерзкие и, мягко говоря, аполитичные. Не привезешь деньги - я отправлю стихи в "Континент". Уверяю тебя, их сразу же опубликуют. За последствия не отвечаю...
Через полчаса Глеб привез деньги. Мрачно попрощался и уехал на какой-то юбилей.
Его талантливые стихи все еще не опубликованы. Ждут своего часа. Дождутся ли...
Сентябрь. Вена. Гостиница "Адмирал". На тумбочке моей стопка книг и журналов. (Первые дни, уходя, механически соображал, куда бы запрятать. Не дай бог, горничная увидит. Вот до чего сознание исковеркано.)
Есть и последний номер "Континента". Через неделю он поедет в Ленинград со знакомым иностранцем. В Ленинграде его очень ждут.
* Фамилии искажены до неузнаваемости. (Авт.)
Сентябрь 1978 года. Вена.