Чтение онлайн

Я говорил, наверное, четверть часа. Но на это время исчезла клиника, исчез сегодняшний день, вся окружающая нас аппаратура исчезла.

Теперь всё это вернулось, во всяком случае для меня.

Но не для неё. Она была полностью сосредоточена.

— Кажется, я начинаю что-то вспоминать, — проговорила она.

Она не сводила глаз с моих губ. Сделала знак, чтобы я продолжал.

*

Думаю, это было на следующий день. Мы сидели в бочке, во время дневного сна. Шёл сильный дождь, мы слушали, как тяжёлые капли барабанят сверху по доскам бочки. И как вода стекает по её округлым стенкам.

Мы сидели бок о бок. Может быть, потому, что однажды разделись все вместе. До этого мы в бочке всегда садились друг против друга. Теперь мы сидели рядом, прижавшись друг к другу. Тут Симон сказал: «Мы с Питером вчера были на площади. С фру Хёг. Всё было так, как во сне. Зелёные листки. В которых говорится о том, что будет война. Всё было точь-в-точь как во сне».

Больше он ничего не сказал. Но его слова и то, что последовало за ними, изменили нас.

Пока он говорил, в нашу жизнь вернулось время.

Пока он говорил эти слова, и сразу после, мы, сидя здесь, в бочке, разобрали для себя время на четыре отдельных слоя.

Время, когда мы три дня назад, в комнате Лизы, прошли сквозь глаза ящерицы.

Сон, в котором мы оказались на площади Кристиансхаун, куда попали через тоннель в глазах ящерицы.

Вчерашний день, когда мы с Симоном на площади Кристиансхаун стали свидетелями того, как сон превратился в реальность.

И настоящий момент в бочке.

Я вовсе не хочу сказать, что семилетние дети не понимают разницы между «вчера» и «завтра». Они знают её, и мы знали.

Но для детей из этого ничего не следует. До этого момента для нас ничего из этого не следовало.

Время — это инструмент власти. А у детей нет и не было никакой власти. Дети не имеют влияния на действительность, в которой живут, и поэтому никак не могут повлиять на то, чем наполнено их время.

Вот это и изменилось для нас в тот дождливый день, пока мы сидели в бочке.

Мы поняли, что увидели событие до того, как оно произошло. Что мы переместились во времени так, как не дано взрослым. И увидели то, что им не дано было видеть.

На протяжении какого-то времени мы знали то, чего взрослые не знали. Потому что в их действительности это событие ещё не настало.

Мы их превзошли.

Последнее утверждение тогда в бочке не прозвучало. Никто так не говорил и не чувствовал. Сформулировано это было уже потом, много лет спустя.

А тогда важным оказалось совсем другое.

И пришли мы к этому постепенно.

Сначала Лиза сказала:

— А что если мы навестим Клауса до болезни и скажем ему, что не надо купаться в сточных водах…

Это был первый шаг.

Помню, что когда она это сказала, у всех нас закружилась голова. Детям трудно воспринимать предположения, не связанные с реальностью.

Но к нам это не имело никакого отношения. Ведь в этом-то и была суть нашего открытия. Воображаемое становилось реальностью.

— Давайте так и сделаем, — сказал Симон. — Навестим его до того, как он пойдёт купаться в сточных водах и заболеет.

Это был второй шаг.

*

На этом месте Лиза остановила меня. Не та Лиза, в детском саду, в прошлом, а Лиза, которая сидела передо мной, в настоящем.

Я замолчал.

Она подняла руки. Это означало, что мы на сегодня закончили.

— Можем включить сканеры?

Хотя это и было сформулировано как вопрос, вопросом это не было.

Мы надели тонкие белые шлемы. Занавески и стены закрылись. Сканеры заработали.

Я понимал, зачем ей это потребовалось. Она уже почти начала вспоминать.

* * *

В ушах появилась лёгкая боль, как бывает, когда возникает магнитное поле — от MPT-сканера и краниомагнитного стимулятора. Я чувствовал также электроэнцефалограф. Хотя мне и говорили, что это невозможно.

Что-то чужое извне давило на мою нервную систему.

Это началось движение навстречу друг другу, уже знакомое мне. За которым неизбежно последует остановка. Перед самой встречей.

— Расскажи, — попросила она. — Мы сидим в бочке. Расскажи подробности. Мелочи.

Я знал, что ещё чуть-чуть — и она всё увидит. Я чувствовал это.

— Идёт дождь. Крупными каплями. В дверном проёме мы видим, как они разбиваются о плитки дорожки перед бочкой.

Она задержала дыхание.

Я встал, взял свой стул и передвинул его так, чтобы он стоял вплотную к ней.

Стул был очень тяжёлый — за ним тянулись провода.

Я сел.

— Мы сидим в бочке вплотную друг к другу. Как сейчас.

Я наклонился к ней.

— На столике перед нами — тонкий слой песка. Стены вогнутые. Как будто мы находимся внутри корпуса судна. Или резонатора огромной лютни. И все мы втроём думаем о Клаусе. О том, что он болен. И вспоминаем площадь Кристиансхаун. Листовки. Разные миры. Четыре пласта времени.

— Мне страшно, — сказала она. — Я чего-то боюсь.

Я ощутил её страх как свой собственный.

Удивительно, насколько эта близость сознаний была похожа на физическое касание. Близость тел. Имеющую продолжение в пространстве чувств и сознания. Я вспомнил светлый пушок у неё на спине, когда она стояла перед нами с Симоном.

Я прислонился плечом к её плечу.

— Вот так мы и сидим в бочке, — продолжал я. — Ты сидишь между Симоном и мной.

Она успокоилась. Что-то в ней чуть-чуть приоткрылось.