Твоими глазами, Хёг Питер

Твоими глазами

на обложку

Хёг Питер

Шрифт:

Постепенно клиника перед глазами стала тускнеть, мы почувствовали какую-то вибрацию, когда начали расставаться с фантазиями внешнего мира.

И тут нас тоже могли бы остановить. Но мы справились с вибрацией, внешний мир превратился в бледный мираж, и мы отправились дальше.

Стены здания поблёкли и стали просвечивать, брандмауэры отдельных людей исчезли, наши особенности, наши личные воспоминания, наш возраст и пол — всё это исчезло.

Не то чтобы они на самом деле исчезли, ничего не исчезло. Но это уже не имело вообще никакого значения.

Мы смотрели в море коллективного человеческого сознания.

Нас могли бы остановить сейчас.

Напряжённость усилилась. Ощущение незащищённости. Незащищённости и грозящей опасности нависло над нами.

Мы почувствовали, одновременно, стремление Лизы выйти ко всем людям. Обратиться прямо к тому морю, которое дышало перед нами, пронестись по нему, добиться влияния, славы, принести пользу человечеству.

Мы почувствовали в её сознании одновременно манию величия и сострадание. Как и в каждом из нас.

Мы простились со всем этим.

Я увидел своих детей. То, что я сделал для них, и то, что не смог сделать. Своё желание, желание всех родителей, дать им лучшую жизнь, чем была у нас.

С этим желанием я уже не мог расстаться. И не хотел расставаться.

— В самом желании, наверное, нет ничего плохого?..

Это сказала фрёкен Йонна.

— Может, в самом желании и нет ничего плохого. Может быть, просто не нужно цепляться за то, с чем пора расстаться.

Я перестал думать об этом желании. О лучшей жизни. Мы все трое перестали об этом думать.

Внезапно во мне, ни с того ни с сего, вспыхнула злость. Она была направлена на Лизу.

— Ты сказала, что я напишу обо всём этом, — сказал я. — Я никогда этого не обещал. Это невозможно. Никто не станет это читать. Язык неспособен это выразить.

— Но, может быть, получится, как это называется, «беллетристика»? Выдуманная история?

Это заговорила фрёкен Йонна. Она очень осторожно произнесла слово «беллетристика». Как будто оно ей было не очень знакомо. Как будто она произносила его впервые.

Нас было трое. Нас должно было быть четверо. Но Симона с нами не было.

Мы с Лизой посмотрели друг на друга. Моё влечение к ней и её влечение ко мне на мгновение стали видны, они материализовались вокруг нас, стали более реальными, чем может быть окружающая действительность.

Любовь — это в чём-то всегда зависимость, всегда борьба за жизнь, всегда какая-то развивающаяся история, и внезапно мы оба это поняли. Так нам всем троим в эту минуту казалось.

И оставалось что-то ещё, какая-то непривычная свобода, это мы тоже увидели.

Мы забыли о зависимости, обо всех надеждах и ожиданиях, все вместе, при этом не обменявшись ни словом.

Внешний мир стал теперь совсем прозрачным.

Наши тела растворились, на мгновение мы оставили позади все свои истории.

Возник смутный страх и одновременно осознание того, что в этом всегда и скрывался смысл.

Этот страх и осознание смысла и стали последней историей.

Теперь мы были готовы к тому, что и с этим пора расстаться.

Что рассказывается, что расскажет нам действительность тогда, когда закончится наша последняя история?