Чтение онлайн

— Дозвонился, значит?

— Ага.

— Ну и?

— А что, ничего. Нормально поговорили, сказали, что идти можно.

— И озеро, сказали, найдем?

— Ну, про это они ничего не говорили, но я так понял, что вернемся, как положено.

— Как положено… — я фыркнул и от души пнул случайную ветку. Она пролетела, едва не задев макушку Мятыша. Хорошо, что не попала, вот бы тарарам поднялся. Разведчики — они таких случайностей не любят.

— А что еще сказали?

— Да так, ничего особенного. — Тошиба враз поскучнел. Подробности подобных разговоров никто из ребят не выдавал. То есть об этом вообще не принято было болтать. Может, кто и шептался по углам, как мы с Тошибой, но тоже, думаю, особо не откровенничали. И я не откровенничал. Потому что единственный телефон, что размещался в Ковчеге на первом этаже, так и назывался — телефоном доверия. Допотопный такой аппаратище — из железа и эбонита, по форме — чистый кирпичуга. На воле таких уж лет сто, как не стало. И как он у нас появился, даже непонятно. Какой-то психолог обосновал, что детям и подросткам почтение внушает именно такое вот — древнее да форматное. Тем более — у нашей отрицаловки. По их мнению, мы ведь не только вакцину отторгаем, но и все окружающее. А тут вроде как кусочек иного мира! Значит, и отношение иное, и уважуха соответствующая… Глупые вроде рассуждения, однако не столь уж далекие от истины! И наша шатия-братия, что хорохорилась днем, а ночью тайно плакалась в подушки, теперь имела возможность жаловаться неведомым диспетчерам-психологам. Никто, понятно, вслух этого не афишировал, однако втихаря друг от друга мы нет-нет да и пользовалась старинным агрегатом. Я вот похмыкал для порядка над Тошибой, но ведь и сам вчера тоже успел позвонить. Потому как про грозу сразу узнавали кругом все. И загодя отирали спинами краску вблизи древнего аппаратика, дабы улучить момент и заскочить в кабинку. Так что, думаю, не только мы с Тошибой вчера пообщались с далеким диспетчером. Многим вчера удалось поболтать по душам. И правильно! Не к преподам же бежать…

Понятно, старшегруппникам душеспасительные беседы были не очень нужны, и долгое время к телефону бегала одна малышня. Но однажды что-то изменилось. То ли случайно кто наткнулся, то ли не совсем случайно… Тот же Гольян даже проболтался, что это Хобот совет такой дал. Намекнул одному из наших про грозу, тот попробовал и услышал. То есть среди бархатных и успокаивающих тенорков далеких диспетчеров-психологов неожиданно прорезался потрескивающий от помех голос Чужого. Я хочу сказать — человека абсолютно постороннего, к службе доверия отношения совершенно не имеющего. И разом все изменилось. Я имею в виду наше отношение к телефону доверия.

Я хорошо запомнил тот давний свой разговор с Хоботом. То есть и не разговор это был, но уж очень он меня зацепил! Я тогда словно понял про себя что-то очень важное, до той поры мне самому недоступное.

А случилось так, что я снова мальчика во сне увидел. Маленького, с пухлыми ручками и ножками. Сидел, значит, такой бутуз на ковре и вырезал что-то из бумаги. Я его позвал, он обернулся и глазенки свои в мою сторону вытаращил. А я вдруг понял, что он меня не видит! Голос слышит, а кто говорит, не поймет. Но самое страшное случилось, когда он неожиданно улыбнулся и смешным таким лопочущим голоском поинтересовался:

— Это ты, Женька?.. Жень, ты где?

И все, аллес! На этом месте сон обычно плавился и растекался, как сосулька, брошенная на сковороду. И я какие-то идиотские движения делал, чтобы спасти его, удержать как-то, вырвать хоть малую кроху. А все одно: сон улетал, угрем юрким выскальзывал из неловких пальцев. Не помогали ни судорожные усилия, ни мои крики…

Из-за криков, кстати, меня и растолкал перепуганный Тошиба. Мятыш подушку метнул или другой кто, а он подскочил и растолкал. Хорошо, что темно было, никто не увидел моего зареванного лица. Ну, кроме Тошибы, конечно. Но его я почему-то не боялся. Знал, что никому из наших он ничего не расскажет…

Словом, в ту ночь я и не выдержал. Дождался, когда все снова уснут, и выскользнул из палаты. Миновал наше крыло, прокрался на территорию преподов. С замочком в учительскую справился в пару минут, а уж там, я знал, находилось все, что мне требовалось. Простенький планш, голографический транскриптор и нужные разъемы. Коды планша Тимур с Гольяном взломали еще месяц назад, так что и эту машинку я запустил без особого труда. Наудачу побегал по меню, в итоге кое-как настроил под себя. Найдя программку фотомэйда, по свежим следам принялся перебирать готовые сегменты и дорисовки. Вручную, понятно, мне такое никогда бы не удалось, но вдвоем с программкой я довольно быстро повторил нужный образ. Бутуз на ковре, ножницы в ручонке и даже клочок бумаги. Губы у парнишки надуты от сосредоточенности, личико одухотворенное. Глядя на него, я вновь почувствовал, как щиплет в глазах и как зудит на языке имя. Я почти готов был назвать его. Ну, вот совсем почти что готов… Надо было только еще посмотреть немного, подумать и повспоминать.

Включив транскриптор, я повторил образ в объеме, чуть повернул к себе.

— Т-т-т… — горло у меня перехватило. — Т-тоха-Антоха…

Наверное, я это крикнул, хотя и не услышал своего крика. Зато услышал скрипнувшие в коридоре шаги. Надо было скорее гасить голограмму, выключать планш, но я не мог себя заставить сделать это. В воздухе передо мной сидел мой маленький Тошка, смешно вывернув в коленях полные ножки, все с той же узнаваемой улыбкой. Погасить картинку значило вновь погасить память, а этого я теперь боялся более всего на свете. И в эту самую секунду в учительскую вошел Хобот. Я узнал его по легкому прикашливанию. Никто из учителей никогда не болел и не кашлял, а вот Хобот прикашливал. Не от того, что болел, а как бы извиняясь перед всеми нами за свое право командовать и давать задания. Он остановился у меня за спиной и, вероятно, тоже уставился на мою голографию. И Тошка продолжал улыбаться — уже не мне одному, а вроде как нам обоим.

— Это твой брат? — Хобот спросил это тихо, почти шепотом.

Я не ответил, но по щекам моим снова потекло теплое. Теперь бы я не обернулся, даже если бы меня рванули за ухо.

— Ты, наверное, с ним разговаривал?

— Во сне, — выдавил я из себя и испугался. Ничего и никогда не говори преподам! Это было первое правило, подсказанное мне при появлении в ДВЗ. Потому что ОНИ — это не мы! Потому что высмеют, выдадут, а после выпотрошат память до молекулы и всадят в мышцы здоровенные чипы-следилки…

Но Хобот и не думал смеяться. Наоборот, протянул руку поерошил волосы на моей голове. От этого простецкого прикосновения мне совсем стало не по себе. Будто натянули в груди тоненькую-тоненькую струнку. Казалось, еще немного, и она лопнет, оборвется. Сдавленным скрипучим голосом я попросил:

— Не надо.

— Понимаю. — Хобот быстро убрал руку и вновь смущенно прикашлянул. — Извини, что помешал. Если задел за живое…

Я даже в ту минуту удивился, как ловко он это сказал. Задеть за живое… Ведь в самом дел задел. И именно за живое. Пусть даже не со злым умыслом, наоборот.

Я повернул голову и посмотрел Хоботу в глаза. Кажется, он понял, что я ничуточки на него не злюсь.

— Давай договоримся так, — мягко сказал он. — Я сейчас тихонько выйду, а ты минут через пять все выключи и возвращайся в спальню. Ты, наверное забыл, что зондирование включается каждые полчаса. Скверно, если твое исчезновение скоро обнаружится.

Я кивнул, и он, ступая на цыпочках, вышел из учительской. Честное слово, все так и было! И потому, когда Гольян с Дустом принимались ругать Хобота, а Викасик с Хомой за него заступались, я без колебания принимал сторону последних. Хобота, этого длинного нескладного препода, появившегося у нас в интернате всего около года назад, большинство ребят, не сговариваясь, выделили в особую касту. Не доверенных, конечно, еще чего! — но все-таки в какой-то степени своих. Кое-кто даже позволял себе усомниться, а айпированный ли Хобот? Но это казалось уже полной фантастикой. Хотя… Что было вокруг вымыслом, а что можно было записать в явь, никто уже не мог бы сказать. Мир стал другим — настолько другим, что жить в нем получалось не у всех. Может, потому мы и жили в Ковчеге — месте странном, казалось, именно для нас предназначенном.

Кстати, версий по поводу Ковчега тоже хватало — от полного наива до вполне трезвых и обоснованных. Малышня, например, всерьез верила, что здесь нас готовили для супер-полетов к дальним галактикам. Там же монстры какие-нибудь инопланетные, воевать надо, вот мы и врежем им по первое число. Типа, мы же вояки крутые: только выберемся из звездолетов — и враз все кругом обделаются.

Кто-то считал, что мы были не космодесантом, а прототипом первых поселенцев. Надо ведь кому-то выживать во время длительных орбитальных маневрирований. А тут готовый экипаж СДП — то есть, значит, станции дальнего плавания — как раз порядка двухсот гавриков. Тот самый минимум, что обеспечивал спасение человеческого генофонда. Но готовили, понятно, с запасом — и мальчиков, и девочек — разумеется, самых одаренных. Государство не резиновое, всех беспризорных не пристроит, но лучших — почему бы и нет? В общем, симпатичный такой Ноев Ковчег из тех, кому суждено выжить. А то, понимаешь, тут тебе и Гренландский щит тает, и полмира под воду уходит, и вулканы с химикатами атмосферу травят, — ясно, что спасать человечество придется из космоса — с такой вот продвинутой станции.