Чтение онлайн

— А что к ней относиться? Тётка она тебе тётка г. есть.

— Но она всё-таки женщина, — настаивал шутливо Берды, — и к тебе имеет…

— Не о ней разговор! — оборвал Нурмамед. — И не обо мне. Мы своё пожили. А вот тебе ещё предстоит жить, о тебе и речь веду. Приедем в Ашхабад — своими руками тебя женю. Слава богу, денег хватит и на невесту и на свадебный топ. Выберем тебе девушку из такого места, как место среднего пальца на руке, найдём семью, где и вера и обычай соблюдаются. Как ты относишься к моему предложению, племянник?

Женитьба — дело сложное и хлопотливое, особенно в такое время, когда сместились обычные понятия ценности и порядка вещей. Поэтому предложение Нурмамеда должно было выглядеть для Берды особенно заманчивым и щедрым. Конечно, зная натуру племянника, Нурмамед не ждал, что тот бросится к нему с объятиями. Но во всяком случае как-то выразить свою радость он был обязан. Нурмамед ждал, всматриваясь в опущенное лицо Берды, и тот не обманул его ожиданий.

— Это очень хорошее предложение, дядя, — сказал он. — Я благодарен за него и горжусь своим дядей, не каждому племяннику достаётся такой дядя. Но… я думаю… я думаю, что трудно тебе будет заплатить калым за девушку.

— Это уж не твоя забота, племянничек, трудно мне придётся или легко, — похлопал его по плечу Нурмамед. — Твоё дело — согласие, моё дело — всё остальное.

После непродолжительного молчания Берды спросил:

— Сколько сейчас за девушку платят?

— Пей чай и не думай об этом! — успокоил его Нурмамед. — Сколько бы ни затребовали, я обойдусь без долгов и обязательств. Сделаю тебя, как говорится, и с глазами и с головой. В нашем роду, кроме меня, у тебя нет покровителя, на которого ты мог бы опереться. Так что не терзай свою печень сомнениями и жди спокойно положенного часа.

— Я это понимаю, дядя, но всё же скажи, каков нынче калым.

— Большой калым, тяжёлый, — откровенно признался Нурмамед. Сказано: «Если народ плаксив, свинья ему на голову влезет». Так и у нас: чем больше смуты, тем выше калым. Деньги у большевиков, сам знаешь, какие, у людей веры в них нет, поэтому калым нынче скотом платят, вещами. Шестнадцать голов крупного скота. Или двадцать овец и столько же халатов, причём половина халатов должна быть из шёлка. Стельная скотина за две головы идёт. Хорошо упитанная, жирная — тоже может пройти за две. А в общем — как сумеешь поладить. Да ничего, племянник-джан, поладим — мы, слава аллаху, не на кошме лежали, когда всевышний рабов своих разумом оделял, — договоримся.

— Нет, дорогой дядя Нурмамед, не договоримся, — потряс головой Берды.

— Хе! Ты ещё меня не знаешь! — воскликнул оби-женный Нурмамед. — «Не договоримся!»… Да я, если на то пошло, с кем хочешь могу дело сладить, хоть с самим шайтаном!

— Не от тебя это зависит, дядя.

— От кого же? От тебя, что ли?

— От меня, — вздохнул Берды. — Не согласен я платить калым за девушку. Ни одной копейки.

— Кто же тебе даром хорошую девушку отдаст? — удивился Нурмамед.

— Не отдадут и не надо, плакать не стану.

Нурмамед подумал, помял бороду и неодобрительно сказал:

— Знаю, племянник, в какую сторону ты смотришь, да только тут тебе моего совета не будет, не жди.

— Это ты о чём? — притворился непонимающим Берды.

— О том же, о чём и ты! — отрезал Нурмамед и потянулся к чайнику. — О той твоей… о прежней.

— За какие грехи её твоя немилость? Помнится, ты в своём доме приютил её, на защиту встал, даже пулю в грудь получил. У неё, бедняжки, только и недостатков, что горемычная её судьба.

— То-то и оно что судьба! Горемыке миску плова подали — у него кровь из носу пошла. От таких людей лучше подальше держаться. Злосчастье, оно, как короста, племянник, — сам не заметишь, как на тебя перекинется. Кого долей бог обделил, тому не поможешь. Так говорят люди, и никуда ты от них не спрячешься.

Берды зло искривил рот.

— Знакомая песня! Не тебе бы её петь, не мне слушать! Если бы все так от горемык шарахались, как от чумных, мы с тобой до сих пор под байским ярмом ходили бы! «Люди говорят»… Зачем тебе слушать, зачем топтаться в яме, которую вытоптали десять поколений глупцов? Вылези из ямы, встань во весь рост и иди вперёд. Пусть люди твой пример видят! И тогда всё зло, которое есть в них, останется за твоей спиной. Нет необходимости оглядываться на свои следы, смотреть нужно туда, куда собираешься поставить свою ногу! Глаза у человека во лбу, а не на затылке! И руки его вперёд протягиваются, а не назад!

— Мудрые слова говоришь, красивые, — кивнул Нурмамед. — Их можно вписать в амулет и на шее носить.

Да вся беда в том, что живу-то я, племянник, с людьми И должен быть добр к людям и должен пользоваться людской добротой. Есть пословица: «Коли я лишён моего народа, пусть не восходят для меня ни луна, ни солнце». Как же я уйду, по твоему совету, отделившись от людей!

— Путаешь ты, дядя! — досадливо поморщился Берды. — Или лукавишь. Кто тебе советует от людей отделяться? Лучше стать верблюжьей ступнёй, чем отщепенцем. Я толкую о том, чтобы помочь народу, своим примером показать ему, где путь истины и где путь заблуждения. На протяжении всей истории народ боролся за справедливость и наконец завоевал её. Большую справедливость. Но ты сам знаешь, что, когда гонишься за верблюдом, можешь не заметить, что наступил на цыплёнка. Или разбил попавшуюся под ноги пиалу. А вот когда верблюд пойман, тогда наступает время обратить внимание на более мелкие, но тоже жизненно необходимые вещи. Пролетарская революция дала нам главное — свободу и возможность распоряжаться собственной судьбой. Эту возможность мы используем в полной мере, и тогда не останется у нас ни злосчастья, ни горемык. Конечно, легче всего искать тень под стеной собственной кибитки. Но большевики сражаются не за сбой чувал добра, а за мировую революцию. Советская власть — это добрая жизнь не только для тебя или меня, но для всех, кто был лишён её по воле аллаха… или Бекмурад-бая.

— Всё это правильно, не спорю, — сказал Нурмамед, внимательно слушавший племянника. — Свободу мы получили, хотя, по правде говоря, обращаемся с ней пока ещё, как меймун с кетменём: где по земле ударим, а где и по собственной ноге. — Он повозился, устраиваясь поудобнее, потёр ладонью ноющую культю, усмехнулся — Я, конечно, в более выигрышном положении, чем ты: нога у меня одна — вдвое меньше шансов, что по ней нечаянно стукнут. А в общем ты, племянник, прав: Бекмурад-бая и всех остальных не гнуть, а ломать надо, под самый корень рубить и корень выкорчёвывать. Полностью я на твоей стороне, племянник. И всё же в одном ты меня не убедил.

— Упорный ты, дядя, как саксаул. Не гнёшься. Гляди, не сломался бы, как он.

— Чинар тоже упорный — до самого неба растёт. А я не для спора — я для справедливости говорю.

— В чём же твоя справедливость?

— А в том, что треснутая пиала не равноценна целой. Она, конечно, тоже пиала, но — с трещиной.

— Может, там не трещина, а только царапина?

— Трещина, племянничек, трещина, уж тут ты поверь мне на слово! — оживился Нурмамед. — И ещё подумай: стоит ли черпать из казана, в котором плавает муха, когда рядом сколько угодно чистой еды.