Чтение онлайн

Нурмамед замолчал, отхлебнул глоток чая, неторопливо поставил пиалу, помял в кулаке свою щетинистую чёрную с проседью бороду, растущую не на подбородке, а откуда-то из шеи.

— Продолжай, дядя, — сказал Берды. — Любопытно мне, какие это законы тебе не по душе.

— А ты не торопи, племянничек, не торопи, — отозвался Нурмамед, — я хоть и на одной ноге хромаю, но доберусь до места, куда мне надобно. Я что хочу сказать? Вот Советская власть у нас стала. Болезни она ликвидирует, баев ликвидирует, неграмотность ликвидирует. Разве я говорю, что это плохо? Это очень даже хорошо. Но зачем она ликвидирует женщину — этого я не понимаю и не согласен с этим.

— Я тоже не понимаю, — сказал Берды. — Как это — ликвидирует женщину? Умный ты человек, дядя, а повторяешь байские выдумки.

— Ничего я не повторяю, — мотнул бородой Нурмамед. — Я живу, племянник, по правилу: лучше худо исполнять свой долг, чем хорошо — чужой. И каждый должен жить так — исполняя собственный долг. Скажи мне, что такое есть женщина? Это мать и опора домашнего очага. В этом её предназначение от природы и от аллаха!

Берды засмеялся. Нурмамед насупился.

— Чего смеёшься?

— На тебя глядя, удивляюсь, — ответил Берды. Жил в Ахале простой дайханин, а сейчас передо мной готовый мулла сидит. Где ты набрался всей этой премудрости?

— Собака по земле катается — колючек набирается, человек — опыта, — степенно сказал Нурмамед. — Муллой я не собираюсь становиться, это вы все, молодые, в новые муллы лезете, поучаете стариков уму-разуму, а глаза-то у вас ещё голубоватые.

— Что-то таких не замечал.

— А ты на молочного младенца посмотри, который ртом пузыри пускает и сам же их руками ловит. Посмотри — и сразу увидишь. А к чему я говорю это, хочешь знать?

— Обязан знать.

— Даже обязан?!

— Да, — в голосе Берды звякнул металл. — Потому что вижу своего родного дядю и дайханина-бедняка Нурмамеда Карлиева, а слышу — байского подпевалу.

— Хе! Был сын Карли — теперь Карлиев стал, да ещё и кибитка — в байском порядке!

Непонятно было, одобряет он или осуждает, серьёзно говорит или подшучивает. Но Берды предупредил:

— Я не шучу, дядя Нурмамед! Я должен знать, почему родной брат моей матери стал врагом моей Родины!

— Родины — надо понимать, Советской власти?

— Да! Так и надо понимать!

— Вот и опять же выходит, что ты кругом дурак и глаза у тебя — голубые, — спокойно резюмировал Нурмамед. — Ты арак пить не научился? А то скажем чайханщику на ухо — найдёт.

— Ты, дядя Нурмамед, не увиливай в сторону!

— Причин нет увиливать, дорогой племянничек. Да и не в привычку нам увиливать. Ну, какой я враг, посуди сам? Если бы у Советской власти все враги были такие, как я, то она, власть эта, выше неба поднялась бы, до Чин-Мачина и до последнего моря достигла бы. Хе! Враг! За такие слова можно бы и пыль с ушей твоих сбить, да неловко вроде костылять бывшего командира! Заслуженный, наверно? Кресты, медали имеешь?

— К сожалению, не имею, — облегчённо улыбнулся Берды.

Дядя Нурмамед был его ближайшим родственником и лучшим другом, в своё время едва не поплатившимся жизнью за помощь племяннику. И Берды по-настоящему испугался, что дядя может оказаться во вражеском стане, как забрёл когда-то в поисках справедливости на сторону белогвардейцев. Искреннее возмущение Нурмамеда было для Берды приятнее самой лучшей музыки он даже готов был согласиться, чтобы дядя стукнул его раз-другой по шее. Но тот стукать, по всей видимости, не собирался — смотрел усмешливо и доброжелательно. Сцедил в пиалку остатки чая, крикнул прислужнику: «Чайчи! Давай новые чайники!», подвинул к Берды пиалу с терпким и горьким, как хина, тёмно-зелёным настоем.

— Выпей, племянничек, просвежи мозги… А я тебе тем временем растолкую, почему я не согласен, хоть и не враг. Власть наша — она правильная власть, да только по молодости лет взбрыкивает порой копытами выше головы. Ну, дали права женщине, свободу там и остальное прочее, — ладно, курица хоть и не летает, а всё же птичьей породы, надо и женщину уважать, и женщина человек, не спорим. А вот учить её — это с какой надобности? Испокон века предки наши и мы — кили с неграмотными женщинами и не замечали, что нам чего-то не хватает. Оказывается, слепыми были: спали на тючке — думали, что подушка! Ну, а как действительно другая подушка нам несподручна? Русские, они по-своему живут, мы к ним через тюйнук не заглядываем, но пусть и они нам постель не стелят! Государство, хозяйство налаживать либо по другому общественному вопросу — грудью пойдём, коли надо будет. А вот с женщинами не совсем ладно получилось, потому народ и смущается, в сомнении пребывает.

— Женская доля, дядя, это самая что ни на есть общественная забота, и учёба тут стоит на первом месте, — сказал Берды.

Нурмамед не согласился.

— Никакая не общественная, а очень даже личный интерес! Их вон в Асхабаде, в Палтараке этом, собрали целую кучу, свободных. А чем занимаются? Тьфу!..

— Ты сам видел их занятия?

— Не видел! И смотреть мне на них — с души воротит!

— Как можешь осуждать, если не видел?

— Уши есть. Люди говорят — я слушаю.

— Ну, дядя!.. Не зря говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Наслушаться можно такого, что пойдёшь черепаху стричь.

— Ай, племянник, ус у тебя ещё мягкий, кольцом идёт — не знаешь ты, что это за племя такое, женщины! Осоку не зажмёшь в кулаке — руку порежешь. Так и с ними: чем крепче держишь женщину, тем жить приятнее и тебе и ей. Кошка, она, племянник, только с виду мягкая, а под шерстью у неё — когти! Ловил когда-нибудь детёныша барханной кошки?

— Не приходилось.

— То-то, что не приходилось! Его сразу за все четыре лапы хватать надо, а если хоть одну ногу отпустишь, он тебя всего расцарапает до крови. Так и женщины. Ты по молодости лет ещё не знаешь, какое это хитрое и увёртливое племя. Ты пока только их хорошие стороны видишь.

— А ты — только плохие? — улыбнулся Берды.

— Зачем плохие, — возразил Нурмамед, — вижу и хорошее. Но знаю и другое: дашь им полную волю — опутают они тебя своими волосами, как паук паутиной муху, высосут и выбросят. И не останется у мужчины силы ни в руках, ни в ногах, ни в языке.

— Как же после твоих слов я должен относиться к тёте Огульнур, когда вернусь в Ахал? — спросил Берды пряча улыбку,

Нурмамед поскрёб подбородок, испытующе, с каким-то новым интересом покосился на племянника.