Справедливость
Шрифт:
И второе я проверю прямо сейчас.
Запарковав машину, захожу в сарайчик на краю участка и прикрываю за собой дверь. В углу сарайчика из стопки беру кирпич и ставлю его вертикально на маленькую полочку на уровне своей груди.
Сейчас посмотрим, что у нас с расщеплением личности. Возможно, моё место и правда в стационаре?.. Если у меня сейчас ничего не получится.
Полное спокойствие. Концентрация. Удар!
Кирпич взрывается осколками, один из которых чиркает меня по щеке. Чем решаю пренебречь с целью доведения до конца эксперимента.
Не позволяя себе испытывать никаких эмоций, ставлю на ту же полочку два кирпича
Концентрация. Удар!
И снова град осколков, но уже в два раза больше.
После трёх кирпичей, превращающихся в обломки вслед за предыдущими, прекращаю эксперимент. В принципе, обычный человек не разобьёт и одного. Без подготовки.
«Разум всегда сильнее». Формулировка всплывает сама собой. Запомним и её, для последующего анализа. Когда хоть что-то прояснится…
На втором этаже, переделанном из чердака, сидит мужчина лет тридцати пяти в рясе православного священника и задумчиво смотрит в панорамное окно в сторону гор. Чай в чашке на сервировочном столике давно остыл, но он этого не замечает, раз в несколько минут отпивая из чашки.
Глава 2
Какое-то время, устроившись поуютнее, предаюсь банальным размышлениям на тему, что делать дальше. Почему-то не покидает ощущение, что такое сибаритство лично мне не то чтобы не приятно, а скорее непривычно.
Всё и всегда в жизни имеет свой смысл. В чём смысл моего пребывания здесь? Смыслы бывают как явные, так и скрытые. Как декларируемые, так и реальные (которые порой весьма от декларируемых отличаются).
Если мыслить с такой позиции, то моё пребывание православным священником здесь имеет внутренние противоречия: с одной стороны, достаточно захудалый приход. Это я уже успел понять и оценить, и во время визита в церковь, и глядя на дома и быт в посёлке вокруг.
С другой стороны, лично моё бытие тут никак не отягощено ни скудностью ресурсов, ни моим собственным воздержанием от чего-либо (судя и по жилищу, и по его содержимому).
Как-то сама собой приходит мысль о внедрении, но она же порождает и скептицизм: что такого может быть важного в этом унылом и забытом богом месте, чтоб тратить на моё пребывание здесь такие ресурсы?
Видимо, без возврата памяти надеяться на «прорывы» в рассуждениях не приходится.
Вместе с тем, лучший способ адаптироваться в любой ситуации — это добросовестно и качественно делать свою работу.
Даже такую.
Тем более если подумать, и на месте православного священника можно принести пользу.
После недолгой череды размышлений прихожу к выводу: если я действительно православный священник, то шёл к этому наверняка долго и упорно (хватило информации из интернета). Видимо, мне было зачем становиться священником. Не стоит сворачивать со стези, на которую положено столько усилий, без веских причин.
Если же ряса — это только временные «маска» и камуфляж, то обязанности священника тем более следует выполнять как можно лучше. Хотя бы из инстинкта самосохранения: второго дна из-под «маски» не должно быть видно, залог выживания.
Людмилу Георгиевну уже давно зовут по имени и отчеству. Хотя, соседи в основном местные, то есть плохо и редко говорящие по-русски. Общающиеся исключительно по-своему, говоря уважительное «апай».
С одной стороны, не до конца привычный край, родным ставший далеко не во всём. Начиная от языка и заканчивая лицами.
С другой стороны, пять с лишним десятков лет за спиной — это срок. Жизнь, считай, прожита. Хоть и не легко, но достойно. Родители умерли рано, оставив восемнадцатилетнюю Людмилу сиротой. Родительский дом на отшибе был очень быстро «освоен» родственниками, так как записан оказался вообще на старшую сестру матери: ещё после смерти бабки с дедом, частному сектору в деревне никто значения не придавал. Мать осталась, тётка подалась в город. В тонкости оформления документов на том этапе никто не вдавался.
А вот когда старики умерли, отсутствие своей крыши над головой сразу дало о себе знать (и стеснять родню не хотелось, да и тётка и сама более чем прозрачно намекнула о нежелательности дальнейшего совместного проживания).
Затем был переезд в город, работа на одном из заводов, выход замуж. Муж был военным, молодым лейтенантом; и вскоре воспоследовал предсказуемый перевод «на юга», вглубь материка, на границу с самой населённой страной мира. В места, населённые такими же чужими людьми.
Следующие несколько лет совместной жизни дали почувствовать все прелести жизни в заштатном гарнизоне, плюс с детьми не заладилось. Первый и единственный ребёнок родился как раз в момент распада большой некогда Империи, мгновенно превратившего Людмилу с мужем на новом месте скорее в гостей, чем в хозяев.
Положа руку на сердце, жаловаться было грех: при всём различии менталитетов, для карьерного роста достаточно было всего лишь выучить язык: местные отлично ладили с русскими, и препон в карьере не строили. Правда, на больших должностях — если этот русский сдавал государственный экзамен по языку.
Но вначале учиться было смешно, потом лень, а ближе к сорока следовало признать правду: просто не было сильного желания.
Муж, став военным уже независимой республики, какое-то время ещё даже продолжал двигаться по карьерной лестнице, пока однажды не попал под трамвай. Возвращаясь заполночь с очередной пьянки в своей части (и откуда только взялся тот трамвай среди ночи…).
Сильная волевая женщина, которая никогда ничего не просила, Людмила тогда заплакала первый раз в жизни: здесь всё было чужим, возвращаться на родину, на север, было не к кому и не на что. Служебную же квартиру, записанную на мужа, следовало вскорости освободить.