Сожженные цветы
Шрифт:
В холодильнике пахло затхлостью. На полках лежали пакетики с китайской лапшой, дешевые консервированные овощи, незаменимая кабачковая икра. Виталий постился и экономил одновременно. На таком рационе, поняла Ира, выздороветь невозможно. Хорошо, что она это предусмотрела!
Ира поставила на стол хозяйственную сумку и выгрузила из нее пакет молока, десяток яиц, баночку сметаны и ингредиенты для задуманного ею постного борща.
– Я не буду это есть в пост! – возмутился Виталий.
– Вы больны, вам надо нормально питаться! У вас ведь туберкулез?
Она прищурилась в ожидании ответа, как стрелок, присматривающийся, попал ли он в цель. Виталий испуганно посмотрел на нее, понял, что разоблачен, и опустил голову.
– Чего вы стесняетесь? Я заразиться не боюсь.
– Я другого стесняюсь.
– Чего это?
– Сядьте хотя бы…
Ира села на табуретку у стола. Виталий опустился напротив.
– Ну?
– А как вас зовут?
– Я не говорила? Ира меня зовут.
– Ирина… Чудесное имя! Решительное и мягкое, как вы. Правда все хотите знать?
– Конечно!
– Я в тюрьме сидел, – произнес он с вызовом. – Испугались? Да, я – урка, самый настоящий. В тюрьме я заразился туберкулезом и там начал читать Библию.
Ира остолбенела. За свои тридцать два года она ни разу не видела живого уголовника. Она понимала, что где-то кто-то ворует, убивает, насилует и совершает теракты, но все эти ужасы происходили на другой планете. Теперь перед ней сидел такой инопланетянин.
– Вы теперь уйдете?
– Да я вроде как не могу теперь…
Прислушавшись к себе, Ира услышала – это испытание!
– Если хотите, я все расскажу.
– Что же, рассказывайте, а я займусь борщом.
«Господи, пусть он не будет убийцей или насильником!» – взмолилась она.
– Я, Ира, в тюрьму за кражу попал. Да, я был вором, квартирным вором. Это стыдное прошлое, мне и вспоминать-то тошно. Моя мамка совсем простая тетка – полы в больнице мыла, выпивала по вечерам, папаш новых мне каждый день водила. Мы, уголовники, никогда не виноваты. – Он хмыкнул. – Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные и мамаши не выпивали, со мной не водились – интересы у них другие! Секции там разные – футбол, легкая атлетика. А мне футбол этот по барабану был. Я с другими такими же дворовыми за забором стройки курил, девкам вслед свистел. И все мои интересы! Ну анекдоты пошлые, ну портвейн лет с четырнадцати! Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались из-за этого. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла на десять месяцев. Там я друганами обзавелся – закачаешься! Из колонии вышел крутым как вареные яйца! – Виталий горько рассмеялся. – Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стреме стоял, а уже потом стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.
– Гордитесь ловкостью?
– Горжусь в жизни только одним – что ума хватило завязать!
– И как же это случилось?
– Да как? Подумал я: вот откинусь, выйду, что дальше-то? Опять за старое? Потом опять в тюрьму? Я видел там таких, они по десять ходок сделали. Старые хрычи кому нужны? Кто их ждет на воле? А мать уже померла и хату свою пропила. Мне вообще идти было некуда! Эта вот квартира от деда досталась. От деда жены.
Ира не сдержала разочарования:
– Ты женат? – Она не заметила, что перешла на «ты».
– Был женат… Она умерла.
– Ох, прости мое любопытство!
– Ничего. – Он смотрел в окно, в темноту двора. – Я женился сдуру, сразу после второй отсидки. Семью мне хотелось! А жена моя, царство ей небесное, шалава была полная.
Шокированная в третий раз, Ира покосилась на рассказчика.
– Она умерла, когда ребенка рожала. Не моего. И ребенок умер. Так что, когда я в тюрьму попал, у меня была жена, а когда вышел – уже не было. А чуть позже дед ее помер, и так уж вышло, что, кроме меня, наследников не нашлось. Вот.
– А почему Библию читать стал?
– Душа запросила. К нам туда священник ходил. Мы не слушали его, ржали над ним. Он такой благостный был, кругленький. Шуточки наши терпел беспрекословно. Его и за рясу в темных углах хватали, и мочой полили разок… Извините, – опомнился он. – Я забыл, что с вами говорю. Вроде как сам с собой! Да… А потом как-то мы с ним разговорились. Раз, другой, и стало мне что-то открываться особенное, настоящее… Я потом кентам сказал: кто тронет его – пасть порву!
Ира невольно рассмеялась, Виталий ее поддержал.
– Кем ты был… Папаном?
Он расхохотался до слез:
– Чего?.. Папаном? Пахан это называется!
– Да какая разница! – смеялась с ним Ира. Успокоившись, он продолжил:
– Нет, не был я паханом, конечно. Просто народ в тюрьме такой: если нет сопротивления – задолбят до смерти, а если силу показать – отстают постепенно.
– Борщ готов! – объявила Ира. – Мой руки и садись есть.
– Так быстро? Я думал, готовить – это долго!
– Ну, борщ-то постный! Лишь бы картошка сварилась. Бульон не готовится, капуста квашеная – поэтому быстро. А туберкулез ты лечишь?
Вопрос был, как и все вопросы сегодня, бестактным.
– Я не лечусь… – помрачнел Виталий. – От болезни умереть – это не самоубийство.
– Виталий, что ты городишь? С прошлым ты завязал, Бога в душу принял, живой, молодой, все впереди! Зачем юродствовать? Все будет хорошо! Чего тебе не хватает? Шику воровского?
– Да нет, глупости это все… Все так, как ты говоришь. – И Виталий вдруг сбился на «ты». Только… Я один совсем! Прости, что напрямую говорю, вроде как жалости прошу, только это правда! Теперь я на жизнь по-другому смотрю, все мне кажется иным. Вот когда про жену узнал, думал: хорошо, что сама сдохла, а то бы убил! Но сейчас – простил бы ее и даже ребенку обрадовался. Вот у тебя небось семья, ты и не знаешь!..
– Ошибаешься. Я совсем одна. Хочу постриг принять.
Последнее она еще никому, кроме отца Сергия, не доверяла. Виталий, перестав жевать, смотрел на Иру. Она читала в этом взгляде восхищение и нечто вроде зависти.
Ира налила борщ в тарелку, положила сметану.
– Ладно, поздно уже, пойду я.
– Спасибо тебе и за борщ, и за разговор, – сказал он.
Он предложил было проводить гостью, но она отказалась, снова сославшись на состояние его здоровья. На прощание Виталий сказал: