Соучастник
Шрифт:
Что же касается ранения бакенщика — ранил Даева Гусев по его собственной просьбе. Даев был уверен, что всякие подозрения снимет с него «перестрелка», которую услышит Косырев, и сама огнестрельная рана, полученная в «схватке».
Катер подходил к Зеленому Стану. Завернув к причалу. Косырев выключил мотор. Над рекой и берегом сейчас медленно, будто зная, что все равно они укроют все вокруг, кружились снежные хлопья. В неясной утренней дымке, у срубов кое-где еще темнели пролысины. Борт «Чайки» ткнулся в причал. Косырев замотал швартов вокруг крюка, миновал дощатый настил, потом, наступая сапогами на свежую хрупкую снежную корочку, поднялся на пригорок.
У калитки в меховой штормовке с откинутым капюшоном стоял Уланов. Голова и борода смотрителя заказника были в снежных хлопьях — падавший на них снег не успевал таять. Уланов посмотрел на Косырева и протянул руку. Во взгляде Уланова были сейчас вопрос и что-то еще, как показалось Косыреву, чуть ли не какая-то вина. Но главное, в этом взгляде не было и тени недоверия.
Косырев сжал его широкую ладонь:
— Добрый день.
— Добрый день.— Уланов смотрел на него в упор, с уважением, как будто чему-то удивляясь,— Если вам Наташу.,,
Помедлив, он обернулся в сторону дома — ждал, что ли, пока Косырев сам спросит.
— Да, Николай, мне Наташу.
Уланов кивнул:
— Она там.
Косырев шагнул было к дому. Остановился.
— Николай, скажите: какие у вас были отношения к Крокусовым?
Уланов смахнул снег с волос:
— С Крокусовым? А что?
— Это... важно.
— Ну, если важно,— Уланов вытер мокрые руки.— Никаких у меня с этой сволочью не было отношений. Мерзавец он, гад, склочник, всю бригаду нам портил. Если бы я не уехал, выгнал бы его в три шеи.
— Он, наверное, это хорошо понимал...
— Это его дело.— Уланов поежился, двинул калиткой. Вдруг улыбнулся: — Да ладно, не стойте здесь со мной. Идите.
Косырев пошел к крыльцу. Но до самых ступенек дойти не успел. Дверь открылась, на крыльцо вышла Наташа. Сначала он увидел только ее глаза, широко открытые, спрашивающие о чем- то. Она была в меховой шапке и овчинном тулупе. Он кивнул, и она, отвернувшись, подняла ладонь, будто ловила снежинки:
— Первый снег. Хорошо, да?
Снова посмотрела на него. Да, подумал он, самое лучшее, самое прекрасное, что можно придумать на земле,— это стоять вот так, под первым снегом, и смотреть друг на друга.