Чтение онлайн

Маркэнд вскочил с дивана и стал шагать по комнате. Потом он сел в стороне и посмотрел на нее.

– Это невыносимо! Что все вы думаете обо мне? Почему вы не можете смотреть на меня просто, хоть вы и позволили случиться тому, что случилось? Вы не решаетесь? Лоис, я от природы ленивый и хитрый эксплуататор во всем, касается ли это денег или женщин - безразлично. Я обаятелен, и мне самому это противно. Вы подарили свою близость человеку непорядочному, будьте мужественны и осознайте это. Вы говорите, что никого не любите? Да ведь вы полны любви! А любовь слепа. Вы не из тех, кто легко принимает такие вещи. Как только я уйду, ваше спокойствие покинет вас. Разве я не знаю? Когда вам придется посмотреть в глаза Чарли, когда все мы встретимся - Чарли, и Элен, и вы, и я... Стою ли я этого? Заклинаю вас, скажите мне.

– Идите сюда, Дэви.
– В ее голосе была улыбка, хотя глаза все еще плакали.
– Знаете, иногда мне кажется, что вы еще не родились. Идите сюда.

Ее черты расплывались в сумраке, вся сцена приобрела вдруг для Маркэнда щемяще необычайный и реальный смысл. Наступил глубочайший, единственный миг истинной близости между ними. Ее голос, звучавший в темноте, был голосом девочки Лоис, но когда она притянула его к себе, она стала старой... старше, чем он, и огромной рядом с ним, таким маленьким в большой комнате. Она взяла его голову и прижала к себе, крепко и без стыда, как сделала бы мать.

– Ну теперь одевайтесь, и до свидания.

Маркэнд шел пешком вдоль Пятой авеню. Он знал, что запоздает к ужину, но ему хотелось пройтись, и к тому же у Дейндри уже привыкли к его опозданиям: там, вероятно, сели за стол, не дожидаясь его, а ужин был холодный. Он подумал о том, что голоден - за обедом он почти ничего не ел, и многое произошло после того. И все-таки он пойдет пешком. Он попытается собрать свои мысли. Но единственная ясная мысль была мысль о голоде, и он с наслаждением предвкушал холодную вырезку, свежий ржаной хлеб, баварское пиво, которое по воскресеньям всегда подавалось у Дейндри к ужину. То, что произошло у него с Лоис, имело значение, лишь поскольку оно касалось Лоис. Верность Маркэнда Элен почти не знала исключений, но в этом не было его заслуги: просто ее власть над ним была велика. За одиннадцать лет брака он мог насчитать лишь несколько отдельных случаев мимолетной близости с женщиной, обычно тогда, когда Элен уезжала или была недоступна. Он всегда рассказывал ей об этом, и ее, уверенную в его любви, это как будто не трогало. Но если он говорил ей о какой-либо женщине, это значило, что с нею все кончено. Здесь же было другое, потому что речь шла о Лоис, потому что он не мог, никак не мог вычеркнуть этот эпизод из жизни, рассказав о нем Элен. Это было бремя, которое он должен был нести один. Другой исход заключался в том, чтобы попытаться понять, что, собственно, произошло?

На Двадцать третьей улице Маркэнд повернул к югу и шел теперь по опустелым кварталам, в будни кишевшим людьми, занятыми кройкой, шитьем, продажей готового платья, - людьми, которые, казалось, на улицах Нью-Йорка стояли более неподвижно и двигались более суетливо, чем все другие. Он прошел мимо небоскреба "Утюг". Ему не удавалось отвлечь свои мысли от голода и жажды. Раздосадованный, он повернул к Гофман-хауз и вошел в кафе. Он заказал сандвич, выпил виски.
– Ну, теперь как?
– Дойдя до Сорок второй улицы, он все еще ничего не успел обдумать. Только слова Лоис звучали у него в ушах: "Мне кажется, что вы еще не родились". Новый Иолиан-холл одиноко сверкал среди невысоких строений севернее Брайант-парка. Небоскребы росли ему навстречу; огромный, все ширящийся город, к которому принадлежит и он - богач!
– Раз невозможно найти покой, во всем признавшись Элен, почему бы просто не позабыть?
– Новое здание фирмы "Скрибнер", книжная витрина в ярких огнях, не вязавшаяся с этим воскресным вечером.
– Расточительность, широкий размах... новый метод торговли в Америке оправдывает себя, хотя дядя Антони никогда не хотел с этим согласиться.
– "Темный цветок". Завтра он купит книгу для Элен: она любит Голсуорси.
– Лоис на своем диване, улыбавшаяся сквозь слезы, тоже темный цветок, несмотря на золотистые волосы. Бедная маленькая никчемная Лоис. "Никому не нужна, - жаловалась она, - не нужна ни мужу, ни сыну!" Нужна ли она ему? Не это ли наполнило ее торжеством и заставило посмеяться над его самобичеванием? Что в ней было нужно ему? Может быть, это важно.

– Если так, - сказал он вслух, - и ты действительно хочешь узнать, что все это значит...

Он подошел к отелю "Плаза" на Пятьдесят девятой улице.
– Я чертовски опаздываю!
– Но все же он вошел в ресторан. Ему пришло в голову, что, если он поговорит об этом с кем-нибудь, хотя бы с чужим человеком, все станет для пего ясно.

– Подождите минутку, - сказал он официанту, ставившему на стол бутылку шотландского виски и традиционный сандвич.

– Oui, m'sieur?

– Я хочу вас спросить кой о чем.

Официант ждал.

– Дело в том, что...
– Маркэнд остановился.

Это был человек небольшого роста, стройный, с лицом бледным, как серебро, и сонными глазами. Нос был точно клюв, а усы, распластанные под ним, точно крылья птицы.

– Понимаю, m'sieur!

– Понимаете?

Официант проницательно поглядел на него, и глаза его снова сделались сонными.

– Я знаю, что беспокоит m'sieur.

– Не может быть.

Он улыбнулся и приоткрыл глаза, переливающиеся всеми цветами. Его усы были неподвижны, как крылья парящей в воздухе птицы.

– Придется выдержать борьбу, m'sieur, большую борьбу, долгую борьбу. Когда человек умен, ему вовсе не легко.

– Что такое вы говорите?

– M'sieur - умный человек и думает, что жизнь всегда будет легка. Голова медленно, печально качнулась. Маркэнд, со стаканом в руке, замер, ожидая.
– Но m'sieur теперь не так уж умен, потому что он ищет то, что умом найти невозможно... И хотя бы весь мир помогал ему, раскрываясь, точно объятия женщины, m'sieur даже не знает, как это будет трудно.

Маркэнд выпил виски до дна, палил еще стакан и тоже выпил.

– Как вы попали в официанты?

– Занятие не хуже всякого другого, m'sieur.

– Сдачи не надо, - сказал Маркэнд, вставая, и дал официанту десятидолларовый билет. Тот вежливо поклонился, словно получил двадцать пять центов.

Было уже восемь часов, когда Маркэнд вошел в столовую Дейндри, занимавших в отеле скромное и уютное помещение из двух комнат. Оба они и Элен еще сидели за столом. Ему навстречу поднялся Джадсон Дейндри, строгий худощавый джентльмен, чей каждый шаг, несмотря на хромоту, был самоутверждением. Он спокойно пожал руку зятю, ни словом не коснувшись его опоздания; упрек противоречил бы его правилам в такой же мере, как поздравление по поводу наследства. Миссис Дейндри простила его; материнская прозорливость поблескивала в ее глазах, как бы говоря, что она все понимает; ничего, если мальчик запоздал к ужину и от пего сильно пахнет виски, - ведь не каждое же воскресенье мальчик получает наследство в двести тысяч. Маркэнд выпил стакан хорошего пива, и тотчас же начались его страдания. Час, проведенный с Лоис, вино, разговор с официантом - все это взбудоражило его; теперь, только увидя Элен, он до боли захотел быть с ней вдвоем и целовать ее. Сегодня вечером ему нелегко будет попасть в тот бесстрастный сдержанный тон, которого от всех и всегда ожидали Дейндри. Нервы Маркэнда требовали действия; кровь звенела в ушах, билась в венах, настойчиво рвалась наружу. И когда он взглядывал на Элен... Значит, Лоис только воспламенила его для другой женщины? Войдя, он поцеловал ее так, как подобает мужу на людях целовать жену, но и сейчас, через стол, ощущал аромат ее волос и тела.

– Ну, Дэвид, надеюсь, вы по крайней мере голодны?
– Смеющиеся выцветшие глаза Элизабет Дейндри напоминали ирландские песни.

– Сейчас увидите!
– сказал Маркэнд. Он прекрасно ладил с матерью Элен.

Она происходила из католической ирландской семьи из Делавэра, в которой общение с богатыми протестантами (отец ее строил быстроходные суда, ходившие по семи морям) в значительной мере вытравило влияние Рима. Ей без препятствий удалось выйти замуж за немолодого удачливого адвоката из шотландских кальвинистов. Миссис Дейндри по-прежнему ходила к обедне и время от времени принимала участие в церковных делах. Ребенком Элен часто бывала с ней в церкви, хотя, по настоянию отца, училась в частной школе либерального толка. Религиозность не привилась к Элен; влияние мистера Дейндри, а более всего снисходительность, с которой он относился к вере ее матери, оказались сильнее ладана и песнопений. Элен не принадлежала к числу эстетических натур; а миссис Дейндри держали в плену пышность католических богослужений и сила традиций. Дочь рано почувствовала превосходство отца, считала его рационализм признаком этого превосходства и в семнадцать лет относилась к церкви с большей нетерпимостью, чем он сам. Но если девушка унаследовала от Джадсона Дейндри тяготение к фактам, то, с другой стороны, она была религиозна, как его предки; в сущности, гораздо религиознее, чем Элизабет Дейндри. Элен выросла в женщину с большой потребностью чувствовать и играть в жизни определенную роль, а такая потребность, как бы ее ни называли, религиозна по существу. Долго она не могла найти ей имени; теологический путь был прегражден духом времени и авторитетом агностика-отца; некая ограниченность не позволяла ей избрать путь эстетический. Подобно многим современникам, считавшим ниже своего достоинства верить в библейские чудеса, она наконец столкнулась с чудесами фактов и еще до выхода из колледжа сделалась ревностной служительницей культа Науки. Вот почему она решила стать врачом. За два года учения она узнала, насколько медицина несовершенна как наука, и это заставило ее изменить решение; она занялась биохимией, надеясь обрести Абсолютное в простейших тканях. Она познакомилась с доктором Конрадом Вестерлингом, который влюбился в нее и нашел ей скромное место в своей лаборатории, в Магнум-институте на Ист-Ривер. Там она работала, покуда не явился Маркэнд и не предложил ей выйти за него замуж.

Благодаря такой неопределенности устоев, никогда но подвергавшихся испытаниям, жизнь семейства Дейндри была приятной и легкой. Вместо духовного общения, которое, несмотря на возвышенность цели, не может быть совершенным, членов его соединяла спокойная родственная привязанность, легко выполнимый кодекс поступков и отношений. Джадсон Дейндри гордился, что не верит ни во что, кроме терпимости, милосердия и внешних приличий обломков (о чем он не подозревал) того здания первобытного христианства, которое его предки помогали строить тысячу лет назад. Если бы кто-нибудь ему сказал, что он порядочный человек лишь потому, что его прадеды поклонялись непорочной деве, он только улыбнулся бы в ответ; но не стал бы смеяться. В свою очередь миссис Дейндри, подобно многим католикам, ни во что не верила так твердо, как в силу привычки, и удовлетворилась тем, что мирно скользила по медленным водам семенной любви и условного благочестия. Элен, хотя ее родители не подозревали об этом, была более сурового склада; быть может, тут сказался атавизм. Но Маркэнду всегда был по душе их дом. Там все как-то сосуществовало, не выходя из рамок приличия: джефферсоновский деизм Джадсона Дейндри, католичество Элизабет, научные увлечения дочери, животная энергия Маркэнда... если только она не была слишком животной и слишком энергичной. Он любил отдыхать там вечерами. Но сегодня он жил, во всяком случае, испытывал потребность жить, и находиться там было для него мукой.