Сердце солдата
Шрифт:
— Вы и есть тетя Катя?
— Ну, — произнесла женщина напевно, как говорят только в Белоруссии. Это «ну» звучало, как «да». — На вот, поешь.
Она поставила на стол тарелку с белыми кусочками сала, редиской и зеленым луком и положила рядом большой ломоть хлеба.
— Спасибо… Я не хочу…
— Ну? А я так помыслила: кто в бочках ездит, у того и брюхо пусто как бочка. — И тетя Катя засмеялась, обнажив два ряда нетронутых временем крепких зубов.
Засмеялся и Алексей, махнул рукой и принялся уплетать и хлеб, и сало, и хрусткую редиску.
Пока он ел, тетя Катя сняла с огромной деревянной кровати два пестрых одеяла, сшитых из цветных лоскутков.
— Придется тебе посидеть на чердаке.
Когда он поел, хозяйка вывела гостя в сени и указала на тонкую березовую лесенку.
На чердаке Алексея сразу обдало холодом. Солнце еще не нагрело крышу. Завернувшись в одеяла, Алексей прилег на охапку старого сена.
Внизу прошаркали шаги. Где-то в углу заскреблась мышь. Тоненько просвистел в щелку ветерок. Потом все стихло. Некоторое время Алексей ворочался. Побитое во время езды в бочке тело ныло, лежать было неловко и больно. Но усталость взяла свое, и Алексей уснул.
Сон его был тревожным… Эскадрильи самолетов с черными крестами на крыльях с высоты несутся прямо на Алексея. Гремит вздыбленная земля, и треск падающих придорожных сосен в этом грохоте кажется не громче треска ломаемой спички… По дороге, ревя моторами и стреляя наугад, мчится колонна фашистских танков… Батальон, вернее — остатки его, оторванные от своего полка, пробираются топкими болотами на восток… Медленно бредут красноармейцы в изорванных, заляпанных глиной гимнастерках, смятых пилотках, усталые, измотанные…
В душной болотной ночи спит усталый батальон. Тихо. Только стонут во сне раненые да где-то далеко-далеко, как отзвуки уходящей грозы, рокочет канонада. Алексей с двумя бойцами идет вперед, на восток, разведать завтрашний путь…
…Маленькое село. Глухие очереди автоматов. Винтовочные залпы. Желтые, зеленые, красные светляки трассирующих пуль летят к лесу… Падает идущий впереди боец. Алексей стремительно бросается на землю. Стреляет наугад в ночь и ползет к лесу…
И опять тишина. Он один в заболоченном лесу. Что это было? Случайность? Засада? Надо предупредить батальон, обойти деревню.
Ноги вязнут по колено в тепловатой жиже. Сапоги набухли и стали тяжелыми. Ветви низкорослых берез хлещут по лицу…
Светлеет горизонт, а батальона все нет. Алексей кричит, но даже эхо не отвечает ему. Он один, один…
Луч солнца пробивается сквозь тьму.
— Товарищ…
Кто-то зовет… Свои… Батальон…
— Ребята, я здесь, ребята!
— Тише, соколик.
Откуда в батальоне женщина?..
Здесь холодно и сыро. Зубы стучат от мозглой сырости болота…
— Проснись, соколик. Там тебя человек ждет.
Алексей проснулся и сразу вспомнил путешествие в бочке, и тетю Катю, и лесенку, по которой влез на чердак.
В избе тепло. После чердачного мрака керосиновая лампа сияет необыкновенно ярко. Даже глазам больно. Алексей, войдя в комнату, прищурился и увидел сидящего у стола плотного мужчину с круглой лысой головой и коротко стриженными усами. Он сидел на лавке, барабанил по краю стола пальцами и светлыми спокойными глазами внимательно смотрел на Алексея.
— Здравствуйте. Садитесь. — Голос у лысого тоже спокойный, уверенный. — Выспались?
— Продрог.
— На-ка, выпей, — сказала тетя Катя и налила из бутылки в стакан светлую, чуть мутноватую жидкость, похожую на сильно разведенное молоко.
«Самогон», — понял Алексей и почему-то вопросительно посмотрел на мужчину. Тот одобрительно кивнул:
— Пейте. Согреетесь.
Алексей выпил, поперхнулся и, поспешно взяв со стола брусочек сала, сунул его в рот.
— Садитесь, — снова пригласил мужчина.
Алексей сел.
— Ешь, закусывай, соколик. — Тетя Катя придвинула к нему тарелку с вареной картошкой.
— Спасибо… Недавно ел.
Тетя Катя засмеялась.
— Недавно… Сейчас уже к ночи…
Алексей молча принялся есть.
Лысый взял с тарелки кусок хлеба, аккуратно положил на него тонкий ломтик сала, откусил и начал не торопясь жевать.
Так они молча сидели друг против друга и ели. Алексей смотрел на руки мужчины. Они были в царапинах, ссадинах, темные — видно, металлическая пыль давно въелась в кожу.
«Заводской или железнодорожник», — подумал Алексей.
Когда поели, мужчина вынул из кармана светлый портсигар, и Алексей увидел на крышке барельеф Пушкина с потертыми до желтизны баками. Желтые баки будто омолодили лицо поэта. Мужчина щелкнул портсигаром, предложил Алексею тоненькую папироску.
Закурили. Незнакомец повертел портсигар в руках и вдруг посмотрел прямо в глаза Алексею
— Пушкин… Любите стихи, товарищ лейтенант?
Алексей вздрогнул от неожиданности и удивленно взглянул на мужчину.
— Две дырочки там, где были петлицы. Для майора вы молоды…
— А может, я…
— Сержант? А сапоги комсоставские! Не положено… Давно в наших краях?
— Нет. Недавно.
— Величать-то вас как?
— Черков, Алексей Степанович.
— И какой же вы части, Алексей Степанович?
— Пехотной…
— А номера не помните? — усмехнулся мужчина и снова забарабанил пальцами по столу.
Алексей промолчал.
— Та-а-ак… — протянул мужчина. — И куда же путь держите?