Чтение онлайн

Салах испугался.

— Хорошо, — закричал он тут же, громко, чтобы все слышали, — замечательная музыка, ну просто счастье всей жизни…

Игаль, сын аптекаря со второго этажа, проснулся, среди наступившей паузы вышел на балкон и закричал:

— Безобразие!

Тут же он получил пощечину от отца. Все выразили удовлетворение.

Тот, кто не воспитан с юности в уважении к классической музыке, со временем станет полным невеждой. Господин учитель, живущий справа, и его тридцатичетырехлетняя жена, которые раньше дрались друг с другом, теперь сидели рядышком на подоконнике, прижавшись друг к дружке. Гениальная музыка сблизила две души, прежде испытывавшие взаимную неприязнь.

— Доктор Биренбойм, пожалуйста, — вдруг попросил Штокс, — нельзя ли сделать музыку погромче? Здесь, внизу, почти не слышно…

Звуки музыки усилились.

— Спасибо, большое спасибо.

* * *

В тот вечер мы, все жильцы дома, были как одна семья. Мы возлюбили друг друга.

— Какое великое произведение это рондо, — шептал очарованный аптекарь, сын которого учился играть на аккордеоне, — только кажется мне, что это анданте.

Торговец сразу же согласился, что это — замечательное анданте. Жена учителя дважды прошептала как зачарованная: «Ля мажор, ля мажор». Салах настаивал на том, что это «куколка». Я тихонько подошел к книжной полке и небрежным движением руки достал «Справочник по концертам». Это маленькая книжечка, и ее можно держать на коленях так, чтобы никто не заметил. Я открыл на Седьмой.

— Значит, так, — заметил я голосом, приковывающим внимание аудитории, — симфония в А-dur — это бессмертное произведение. Возвращение к экспозиции — виртуозное, но кода, по мнению некоторых эстетиков, недостаточно совершенна.

Я почувствовал, как мое сияние усиливается с каждой минутой. До сих пор от меня было в этой компании немного пользы в силу моей природной скромности. Но сейчас все были просто потрясены уровнем моего музыкального образования. Дочь водителя из дома напротив послала своего брата принести ей бинокль. Только аптекарь продолжал сопротивляться.

— Это очень хорошая кода, господин, — бормотал он, — замечательная кода.

Я тут же пролистал свою книжечку.

— Как видно, вы совсем забыли, — обратился я к аптекарю, — что «аллегро кон барио» написано в cis-moll!

Все соседи были повержены в прах и лежали у моих ног.

Это был момент нашего с Бетховеном торжества.

— Бах тоже неплох, — защищался поверженный аптекарь слабым шепотом, преисполненный сознанием своего поражения.

В музыке тем временем прозвучало возвращение к главной теме, духовые слились в опьяняющем крещендо вместе со струнными, незабвенная музыкальная идиллия закончилась громом больших барабанов. Вздох облегчения вырвался у всех, и в наступившей тяжелой тишине радио объявило:

— Вы слушали сюиту «Колодцы Нетании» Йоханана Гольдберга в исполнении оркестра радио Израиля. Во второй части нашей программы прозвучит классическая музыка в записях на грампластинках. Итак, слушайте Седьмую симфонию Бетховена…

Тищина. Какая-то особенная тишина.

Скрюченный Штокс распрямился первым.

— Безобразие! — прорычал он в примитивной радости среди жестокой ночной мглы. — Слышишь, Биренбойм, — это тебе Бетховен? Безобразие!

Гнев распространялся среди публики как лесной пожар.

— Бетховен?! — кричала жена учителя, — Ну и что еще, Биренбойм?

Салах и Этрога держались друг за дружку в заметном страхе.

— Мошенничество, — постановил Салах, — опять ваши ашкеназские штучки.

— Сейчас приедет полиция, — объяснила Этрога. — Салах, мы тут ничего не слышали.

— Бен-Гурион…

Однако жители микрорайона начали широко позевывать. Этот дегенерат Биренбойм выставил себя на посмешище перед нами на всю жизнь.

— Жена, — прошептал я, — моя ручка упала пятнадцать минут назад.

Жена лежала на диване и сосала кубики льда.

— Подними, — пробормотала она, — подними.

— Не могу. Сил нет.

У нас в квартире множество градусов. В спальне — сорок два. На южной стороне кухни мы намерили в полдень сорок восемь градусов в тени. С одиннадцати часов утра я сижу без сил перед белым листом бумаги, пытаясь сочинить какую-нибудь сатиру, но у меня ничего не получается. Единственная мысль — для того, чтобы каким-то образом поднять безвременно упавшую ручку, необходимо нагнуться под углом сорок пять градусов, и тогда грелка соскользнет с моей головы — и конец.

С известными предосторожностями я вынул левую ногу из миски с водой и попытался дотянуться пальцами ноги до ручки, но она была вне пределов досягаемости. Я был в беспомощном состоянии. Вот уже пятый день я провожу так над пустым листом без всяких мыслей. За это время я сумел написать лишь единственное предложение: «Очень жарко, господа!» Действительно жарко.

Просто ужасно. Африка — мой язык поворачивается во рту со странной тяжестью. Африка. Аф-ри-ка. Что такое Африка? Что это за слово — А-ф-р-и-к-а?..

— Жена, что такое Африка?

— Африка, — бормочет она, — Африка…

Она говорит «Африка». Африка? Может, это и правильно. Сейчас я уже не знаю. Говоря по правде, с тех пор как началась эта ужасная жара, я чувствую себя вот так. Из-за жары. Я в эти дни сижу на чем-нибудь не очень важном и стараюсь не двигаться. В течение недели я, может, трижды моргнул остекленевшими глазами. В голове — ничего. Ничего. Что я хотел сказать?

Да, очень жарко сейчас…

Телефон звонит. Это чудо, что он еще работает. Я протягиваю правую руку на значительное расстояние до трубки.

— Алло, — шепчет в трубке хриплый голос нашего соседа из соседней квартиры Феликса Зелига, — я на улице Буграшов, чувствую себя ужасно. Может, можно поговорить с моей женой?

— Конечно, только наберите свой номер.

— Я об этом не подумал. Спасибо…

В трубке послышался сильный звук падающего тела. Дальше воцарилась тишина. Очень хорошо. Долгие разговоры меня выматывают. Я показал жене знаками, что Зелиг, по-видимому, умер.

— Надо сказать Эрне, — прошептала жена. Летом мы говорим короткими предложениями, без усложнений. Жена, кстати, все время читает карманное издание книги ужасов. Она утверждает, что ее от этого бросает в дрожь и это помогает ей переносить жару.