Семь циферблатов

В моей записной книжке я нахожу запись о том, что именно в среду, днем, 16 ноября 1887 года, внимание моего друга Шерлока Холмса было впервые привлечено к необычайному делу человека, который ненавидел часы.

Где-то я уже писал о том, что тогда я лишь краем уха слышал об этом деле, поскольку то было вскоре после моей женитьбы. Я даже пометил в записной книжке, что мой первый послесвадебный визит к Холмсу имел место в марте следующего года. Но дело, о котором идет речь, отличалось столь необыкновенной деликатностью, что, я полагаю, читатели простят мне столь долгое молчание, поскольку моим пером всегда владело скорее благоразумие, нежели стремление к сенсационности.

Итак, спустя несколько недель после свадьбы моя жена вынуждена была покинуть Лондон по делу, которое имело касательство к Тадиусу Шолто и могло существенно повлиять на наше будущее благополучие. Одиночество для меня было невыносимо, и я на восемь дней возвратился в старую квартиру на Бейкер-стрит. Шерлок Холмс принял меня без расспросов и комментариев. Однако я должен сознаться, что следующий день, 16 ноября, начался неудачно.

Было ужасно холодно. Все утро желто-коричневый туман наваливался на оконные стекла. Электрические лампы, газовые рожки, а также огонь, пылавший в камине, освещали обеденный стол, который оставался неубранным после завтрака до середины дня.

Шерлок Холмс был задумчив и невесел. В своем старом халате мышиного цвета и с трубкой вишневого дерева во рту он устроился в кресле и принялся просматривать утренние газеты, то и дело бросая какое-нибудь ироническое замечание.

– Ничего интересного? – спросил я.

– Мой дорогой Уотсон, – ответил он, – у меня возникает опасение, что с завершением дела печально известного Блессингтона жизнь сделалась пресной и скучной.

– И тем не менее, – возразил я, – ведь это был год незабываемых дел, не правда ли? Вы чересчур возбуждены, мой дорогой друг.

– Право же, Уотсон, вам ли об этом судить? Вчера вечером, когда я решился предложить вам бутылочку французского вина за ужином, вы принялись столь подробно рассуждать о радостях супружества, что я боялся, вы никогда не закончите.

– Мой дорогой друг! Не хотите ли вы сказать, что я был чересчур возбужден вследствие выпитого вина?

Мой друг окинул меня пристальным взглядом.

– Вино тут, возможно, и ни при чем, – сказал он. – Однако! – Он указал на газеты. – Вы видели, каким вздором пресса считает нужным потчевать нас?

– Боюсь, еще нет. Разве что в номере «Британского медицинского журнала»…

– Да возьмем хотя бы его! – сказал он. – Страница за страницей тут посвящены скачкам, которые состоятся в будущем году. Англичан почему-то нужно постоянно удивлять рассказами о том, что одна лошадь может бежать быстрее другой. И снова, в который уже раз, мы читаем, как нигилисты затевают преступный заговор против великого князя Алексея в Одессе. Передовая статья целиком посвящена несомненно актуальному вопросу: «Должны ли продавщицы выходить замуж?»

Я не решился прервать его, дабы его досада не возросла.

– Где преступление, Уотсон? Где таинственное, где выходящее за рамки повседневности, без чего всякая проблема суха и безжизненна? Неужели мы утратили все это навсегда?

– Слышите? – сказал я. – Кто-то звонит.

– И притом спешит, если судить по тому, как настойчив наш гость.

Мы вместе подошли к окну и выглянули на Бейкер-стрит. Туман несколько рассеялся. На краю тротуара возле наших дверей стоял красивый закрытый экипаж.

Кучер в цилиндре и ливрее как раз закрывал дверцу экипажа, на которой была начертана буква «М». Снизу послышался гул голосов, затем на лестнице раздался звук легких, быстрых шагов, и дверь нашей гостиной распахнулась.

Мы оба были удивлены, когда узрели, что наш гость – молодая леди, скорее, девушка, поскольку вряд ли ей исполнилось восемнадцать; редко приходилось мне видеть молодое лицо, сочетающее в себе столько красоты, утонченности и нежности. Ее большие голубые глаза, устремленные на нас, взывали о помощи. Ее пышные золотисто-каштановые волосы были упрятаны под шляпкой, а поверх дорожного костюма был надет темно-красный жакет, отделанный каракулем. В руке, с которой она не снимала перчатку, она держала несессер, и на нем было наклеено что-то вроде бирки с буквами «С. Ф.». Другую руку она прижимала к сердцу.

– О, прошу вас, пожалуйста, простите за это вторжение! – умоляюще заговорила она, с трудом переводя дыхание, но голосом низким и мелодичным. – Кто из вас, простите, мистер Шерлок Холмс?

Мой товарищ склонил голову:

– Я Холмс. А это мой друг и коллега доктор Уотсон.

– Слава Богу, что я застала вас дома! Я пришла, чтобы…

Но наша гостья только это и смогла произнести. Она запнулась, густая краска залила ее лицо, и она опустила глаза. Шерлок Холмс бережно взял у нее из рук несессер и пододвинул кресло к огню.

– Прошу вас, садитесь, сударыня, и успокойтесь, – сказал он, откладывая свою трубку из вишневого дерева.

– Благодарю вас, мистер Холмс, – отвечала утонувшая в кресле юная леди, глядя на Холмса с благодарностью. – Говорят, сэр, вы умеете читать людские сердца.

– Гм! Что до поэзии, то, боюсь, вам лучше обратиться к доктору Уотсону.

– И можете разгадывать секреты ваших клиентов и даже… даже назвать цель их визита, когда они не произнесли еще ни единого слова!

– Мои способности переоценивают, – улыбаясь, ответил он. – Помимо тех очевидных фактов, что вы компаньонка дамы, что вы редко путешествуете, и тем не менее недавно возвратились из поездки в Швейцарию, и что дело, с которым вы пришли, касается человека, снискавшего ваше расположение, я не могу заключить ничего более.

Юная леди резко вздрогнула, да я и сам был поражен.

– Холмс, – воскликнул я, – это уж слишком! Откуда вам все это может быть известно?