Чтение онлайн

— Не знаю, — сказал Валентин.

— Я тоже не знаю.

— Я летом встречал её, Ирину, — сказал Валентин. — Только ведь ты обманешь её.

— Я честный человек, Валентин! — горячо воскликнул Глеб.

— Потому и обманешь, что честный.

— Но ведь я отказываюсь от неё и уезжаю!

— Можно передумать и поехать с нею вместе.

— Бог знает, что ты говоришь, — сказал Глеб.

Они подошли к дому.

Глеб отпер дверь и, грозясь на Валентина, чтобы он не стучал, стал на цыпочках подниматься по широкой деревянной лестнице на второй этаж.

Они прошли в кабинет, где было полутемно от завешенных штор. Глеб раздвинул шторы, распахнул окно, и в комнату хлынул розовый утренний свет вместе с громким чириканьем воробьёв.

Весь кабинет до потолка был уставлен книжными полками и шкафами.

— Вот сколько книг! — сказал Глеб, указав на полки, — вся человеческая мудрость здесь.

Глеб посбросал прямо на пол с кресел книги и газеты, в одно сел сам, а на другое указал Валентину.

Он с минуту сидел и поглаживал задумчиво свои тонкие, нерабочие руки.

— Откуда у меня такая ненависть ко всякой устроенной и оседлой жизни? — сказал он наконец с недоумением. — Я не могу ни одного вечера побыть спокойно дома. Может быть, моё призвание действительно в том, чтобы бросить всё это, уйти куда-нибудь и отдаться суровой жизни? Тогда я, по крайней мере, не мучил бы своих близких… — Он вдруг весь сморщился. — Э, чёрт, не умею покупать! Уже вторые башмаки жмут.

Глеб стал снимать ботинки, запыхался и бросил.

— Тихон, Тихон! — закричал он вдруг так громко, что совершенно было непонятно, почему он с такой осторожностью шёл по лестнице.

В дверях показался заспанный слуга, с лысиной и седыми бакенбардами, в накинутом сером сюртуке.

Глеб, сидя в мягком глубоком кресле, досадливым жестом показал на свои ноги.

Тихон, встав на колени, начал расстёгивать пуговицы башмаков.

— Вина принеси.

И, когда Тихон ушёл, Глеб продолжал:

— И вот опять двоится: моё сознание переросло войну, политику я презираю, всякое убийство ненавижу, но я рад войне (одному тебе только могу это сказать), может быть, она как-то обновит жизнь, — сказал он, оглянувшись на входившего в кабинет Тихона с вином, и, вдруг сморщившись, крикнул: — Зелёные, зелёные! Сколько раз говорил, что к белому вину нужно зелёные фужеры подавать! И потом туфли. Видишь, я сижу в одних носках.

Глеб разлил вино в принесённые Тихоном зелёные фужеры, внимательно посмотрел на марку и, поджав губы, покачал головой, потом с сомнением попробовал.

— Впрочем, кажется, ничего. Ну, давай выпьем. Когда пьёшь, о многом забываешь… Но самое большое проклятие, Валентин, это бессилие чувства. Иногда кажется, что желаешь чего-нибудь со всей страстью, с исступлением, пока у тебя нет этого. А как только оно у тебя в руках, так всё улетает, ничего не чувствуешь! И стоишь с холодным недоумением и скукой…

Глеб мрачно задумался, потом сказал:

— Ни один человек не интересовал меня так, как ты. У тебя сознание никогда, очевидно, не двоится. Я давно слежу за тобой. Ещё в университете ты был для меня загадкой. Я никогда не мог понять, в ч ё м ты серьёзен? В чём ты н а с т о я щ и й?

Валентин, держа стакан в руке, рассматривал его на свет, чуть прищурив глаз, и ничего не говорил.

— Я хотел бы когда-нибудь посмотреть, каков ты наедине с самим собой. Ведь в жизни ты всё время валяешь дурака, вроде этого молебна с пьяными. Неужели ты так презираешь людей, что не снисходишь до серьёзных с ними отношений… Правильно я тебя разгадал?

— Как ты это сказал, — перебил Валентин Глеба, не ответив на его вопрос: — Желаешь иногда чего-нибудь со всей страстью, пока его у тебя нет, а как только оно в руках, так всё исчезает, ничего не чувствуешь и стоишь с холодным недоумением и скукой? Так ты сказал?

— Да… У тебя хорошая память. А что?

— Просто так.

Глеб сжал пальцами виски, как будто потеряв мысль, потом продолжал:

— В тебе есть дьявольский цинизм. Бог и дьявол для тебя как будто равноценные величины. Ты знаешь, что всё исчезнет, как и ты сам, поэтому ничего не принимаешь всерьёз. Но не маска ли это?

Глеб говорил это в крайнем возбуждении. Он останавливался, несколько раз начинал закуривать трубку, но, так и не закурив, продолжал:

— Ты прикидываешься славным малым, но не носишь ли ты в себе ужас самых последних вопросов, вопросов бога и смерти? Ведь с твоим умом нельзя не думать об этих вопросах, а если о них думаешь, то нельзя оставаться спокойным. Ты же всегда спокоен… Я-то не верю в это спокойствие. И часто думаю о тебе, не ищешь ли ты упорно серьёзного, священного, такого, перед чем даже ты мог бы остановиться и воскликнуть: «Благодарю тебя, жизнь, за то, что показала мне нечто такое, перед чем я могу наконец преклониться, теперь я могу ж и т ь!» Что, я, кажется, заглянул у тебя в такой уголок, куда ещё никто не заглядывал?

— А ведь ты плохо кончишь, — вместо ответа сказал Валентин, — ты плохо кончишь, — повторил он ещё раз, — и девочке этой плохо от тебя будет.

— Я не знаю, чем я кончу, — возбуждённо возразил Глеб.

— Да я-то знаю… Ну, прощай пока, я пошёл.

Города, земства организовались для широкой помощи власти в деле войны. Частные лица, дамы из общества — все проявляли необычайный патриотический подъём.

А в то же время нужно было хлопотать об отсрочках, заранее стараться поступить самим или устроить близких людей на должности, освобождающие от военной службы, или добиваться зачисления в штабы и на тыловую службу.

Для этого нужно было использовать все знакомства, все связи с людьми, от которых это зависело. И эти влиятельные знакомые, бывшие ещё вчера такими милыми, сегодня, осаждаемые толпами матерей, молодых жён, стали сухи, официальны и неприступны. И приходилось делать вид, что это естественно и неоскорбительно — унижаться и просить, перехватывать этих влиятельных людей в коридорах по пути в кабинет или просто при входе в учреждение.

Приходилось чувствовать оскорбительную зависимость от людей, вчера ещё ничтожных, о которых никогда не думали, что от них будет зависеть судьба сына или мужа.