Русь пьянцовская
Шрифт:
Нет, не понравилась Ляне партия. По сути, ее и не было. С прежним начальником партии, покалеченным в пьяной драке, укатили взрывники, бульдозеристы - постоянные кадры, которые у любого начальника партии, что называется, на крючке. Исчезли разнорабочие. Все до одного. Это тоже показатель. Сезонники - романтики или рвачи и пропойцы. Им в плохой партии не с руки.
Ляна поглядела на серое небо, где вился дымок костра. Ждала следующего рейса и панически боялась его: туники! Четыре вертолета одних туников...
"Мальчик, выходишь на следующей?
– обычно теребили ее в автобусах. Мальчик, уступи место старшим..." Да у нее и походка мальчишечья, угловатая, резкая; плечо чуть вперед, когда спешит, - "нырковая походка", - смеялись однокурсники.
Шмыгнет она этак боком, в своей вязаной шапочке с красным помпончиком, к этой ораве... Бог мой!..
...И вот пришел час, все они перед ней, в ветхой палатке-столовой, где по полу сеется из дыр в брезенте снежная крупа, тесно сидят на скамьях или на корточках вдоль стенок, передавая друг другу замызганный окурок.
Ляна достала из кармана отглаженных лыжных брюк пачку сигарет и, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, передала по ряду. Кто по сигарете вытянул, кто по две, а суетливый мужичонка с блеклой, как мочало, бородой и оттопыренными ушами, придававшими ему сходство с летучей мышью, тот сграбастал сразу пригоршню. Рассовал по карманам драного полушубка, а две папиросы заложил за немытые серые уши, одновременно хвастаясь трофеем и озираясь настороженно: не врежут ли ему за это? А потом снова выставился на нее желудевыми глазами, будто впервые заметил, а когда она сказала: "Здравствуйте, товарищи'" - радостно воскликнул: "Дак я и говорю-девка!"
Оказывается, он поспорил с соседом. Тот настаивал: "Малец", а ушастый свое: "Девка!"
"Все, как по нотам... туники проклятые'"-ноги Ляны в белых, из оленьего меха, пимах будто онемели.
Туники гоготали, чмокая дареными сигаретами и ерзая на скамьях в задубелых лоснящихся стеганках, из которых торчали клочья ваты. Растряслись, притомились в полете, а тут как-никак развлечение.
– Что выспорил?!
– кричали сзади. '- Косушечку?
Ляна непроизвольным движением скомкала список. И тут же разгладила ладошкой: "Чего это она?! На этот раз сачка не сошьют..." Заставила себя читать, не торопясь, каким-то незнакомым ей самой сипящим, почти мужским голосом, определяя на глаз, куда поставить новичка. Рубить просеки или подпустить к сейсмостанции. Отвечали застуженными пропитыми голосами.
– Петровых? Я, однако...
На нее поднял глаза хитрован с папиросами за ушами.
– ...Профессия? Дак там все указано!
– Он кивнул на измятую трудовую книжку, которую Ляна перелистывала.
– Тут, видите ли, очень много профессий: и шеф-повар, и бульдозерист, и баянист.
– Дак я специалист широкого профиля! Ляна перевернула следующую страницу, на которой стоял штамп: "Уволен по 47 статье...
– Та-ак. По сорок седьмой... Профессиональная непригодность.
– Она знала, по этой статье выгоняли лишь в крайности. Запойных лодырей, прогульщиков, которых уж ничем не прошибешь.
– А когда поварешкой работал... по какой статье уволен?
– строго спросила Ляна.
– Дак прочитала.
– С последней тоже по сорок седьмой?
– Дак а как же!
– Значит, не гож по всему широкому профилю?..
Кто-то, сидевший на корточках, хохотнул, поглядел на Ляну искоса, с любопытством, за ним другой засмеялся, третий, и вскоре вся палатка заходила от хохота. Сгустился, окреп мучавший Ляну запах винного перегара: счастье, что дыры в палатке.
Ляна вдохнула посвежевший наконец воздух, спросила самым низким голосом, каким могла: - Кем работал последний раз?
– Дак брагу варил. На дому.
Снова грохнула палатка. Печурка из железной бочки, вроде на нее сильно подулиэлдекто, занялась белым огнем.
– Значит, и отсюда выскочишь по 47?
– - спросила Ляна, перекрывая смех. Дан чего ж егозить? Статьи менять.
Ляна взяла следующую трудовую книжку... "...уволен по 47..." Другую: "...по 47-й". Зачем привезли? С кем работать?
Правда, в углу сбились коренастые ребята, в армейских сапогах. Видно, демобилизованные, по комсомольским путевкам. Но мало их...
Возле ушастого полулежал, словно пристроясь для любительской фотографии, полнолицый, крепкий, с седыми космами, мужчина в роговых очках, похожий на университетского профессора. Когда до него дошла очередь, он протянул, как в молитве, хриплым, со срывами, но некогда, видно, могучим басом:
– Из святыя православный храмы исто-о-оргнут...
Исторгнутый был в разноцветных валенках, подвязанных проволокой. С пухлыми красными руками. Не иначе из босяков, которые собирают по Ухте да Воркуте пустые бутылки, обрезают авоськи с продуктами за окнами, "раскурочивают" ящики на подоконниках - естественные заполярные холодильники. Такие ни дня не работают. Пьянчуги, закоренелая "отрицаловка". Не отправить ли его обратно? Тут же...
Ляна почувствовала - накипают слезы. "У нас что, помойная яма?" Перестав читать, стояла, комкая список, и вдруг откуда-то донеслось тихо:
– Ничто, гражданин начальник. Отец Никодим сучки обрубает. Любо-дорого.
Ляна вгляделась в дальний угол. Там, у сырой набухшей стенки палатки, сидел остриженный наголо костистый парень лет двадцати. Щеки запали, землистые, рыжая щетина на них кустиками. А лицо приподнято с достоинством, лицо человека гордого, терзаемого болью и, вместе с тем, словно бы извиняющееся. Не то за себя извиняется человек, не то за других.
– Вы давно его знаете?
– недоверчиво спросила Ляна.
– Ну!
– Будет работать?
– Ну!
– Берете на себя ответственность за него?
– Ну!..
Ляна улыбнулась, оттаяла. Бездна эмоций в их сибирском "Ну!" В Ростове над ней смеялись, когда она, бывало, на все про все, отвечала: "Ну!" Иные обижались: "Не лошадь, не нукай!"
Но она доверяла прямодушным сибирским "Ну..." Поглядела на сидевшего у стены внимательнее. Глаза сталистые, настороженные. А смотрит прямо. Лоснящийся, без пуговиц, ватник, подпоясанный солдатским ремешком, полураспахнут. Над ним - худая землистого цвета грудь. На ней что-то наколото синей тушью, не то крест, не то...
– Ляна отвела глаза: можно вдруг такое увидеть!..