Ручейник
Шрифт:
Сцена четвертая.
Фойе сельского клуба. Окна наглухо занавешены тяжелыми, защитного цвета шторами. По углам помещения на табуретках расставлены лампы-коптилки, сделанные из орудийных гильз. С потолка в изобилии свисают на нитках модели самолетов времен второй мировой войны. На четырех, расположенных друг за другом длинных лавках, сидят три десятка агафоновцев. Они тихо переговариваются.
– Машка-зараза никак не раздоится, умучились уже все с ней...
– А ты кипятком ошпарить попробуй...
– Говорят, на усадьбу кирпич битый завезут, надо будет с Ленькой насчет машины договориться...
– Если дождя не будет, то в пятницу в рыбу с Колькой пойдем, Лешка с Марусиным зятем с Лысовки по ведру притащили...
– Светка хочет на лето ребятишек привезти, а сама у Польшу путевку взяла, надо говорит хоть раз куда-нибудь съездить...
– ЧЁ-то у печенках так жгЁть, так жгЁть, весь вечер без работы просидела...
В помещение входит человек. Разговоры постепенно стихают. От сквозняка модели начинают раскачиваться, их тени приходят в движение и носятся по потолку огромными самолетами. Человек подходит к единственному в помещении стулу. Описать вошедшего не сложно: длинные седые волосы, аккуратно подстриженная борода, цепкий взгляд. Одетый в старенькую плащ-палатку он похож на друида из голливудского фильма. Все встают.
ВСЕ (хором). Здравия желаем, Илья Сергеевич!
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Вольно.
Все садятся.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Кто дежурный?
Встает Петрович большой, сутулый мужчина.
ПЕТРОВИЧ. Я.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Какая нынче погода?
ПЕТРОВИЧ. Нелетная.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Верно. Потому как дождь сильный и темно. А что делают авиаторы дождливым вечером? Ну-ка напомни...
ПЕТРОВИЧ (вздохнув). Мы приземлимся за столом, поговорим о том, о сем и нашу песенку любимую споем...
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Правильно. Садись. Но сегодня мы не будем петь. Сегодня мы поговорим вот о чем... Да, кстати, у кого были откровения?
Лес рук.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (улыбнувшись). Молодцы. Так вот. Сегодня мы поговорим о том, что мешает нам стать настоящими людьми. Сегодня мы будем говорить о малодушии. Андреевна...
Встает невысокая полная женщина лет сорока.
АНДРЕЕВНА. Я.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Андреевна, что главное в жизни?
АНДРЕЕВНА. Известно, что. Звеньевого держаться.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Так. А если его из виду потеряла?
АНДРЕЕВНА. Ну, найтить надо.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А если его сбили?
АНДРЕЕВНА (растерянно оглядывается вокруг). На базу вернуться?
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Так нет базы. Разбомбили.
АНДРЕЕВНА (в конец, запутавшись). Ну, наших искать и садиться там, где место есть...
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Садись на свое место.
Андреевна садится. Вокруг веселое оживление.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Тихо!
Все замолкают.
Илья Сергеевич неспеша прохаживается по помещению. Повернувшись спиной к аудитории, поднимает руку, касается модели У-2.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Итак. Ведомый сбит, база уничтожена. Самолет находится над территорией противника. Горючего не хватит даже до линии фронта. Наступает растерянность. В таких случаях рука сама тянется к пистолету. В таких случаях это кажется единственно правильным решением. Мы называем это малодушием. Да, выхода нет. Никто не придет на помощь. В ближайшее время засекут с земли зенитчики. И вот вспышки, сильный удар. Надо принимать решение. Надо прыгать в темноту. Что мы знаем о темноте? Темнота не есть свет. Но свет одинаков везде и имеет постоянную природу. А темнота территории противника отличается от темноты освобожденной территории, так же как отличается черное от белого, холодное от горячего, истина от заблуждения. Итак надо прыгать и неизвестно, что ждет тебя там внизу. В эти минуты надо думать о первых. Надо вспоминать тех, кто летал на кубометре реек, о тех, кого жены целовали в лоб, провожая на летное поле. Что, испытал Сергеев при перелете Москва-Петербург? О чем думал Чкалов, пролетая под мостом? Что решил для себя Талалихин? Как поступили бы они? Путь летчика лишен отступления. Летчик имеет дело с практикой, той самой практикой, которая является критерием истины и основой бесконечного познания. Бесконечного познания, целью которого является недостижимый горизонт. Многие полагают, что практика – это только количество налетанных часов. Но это только начало пути. С рождения нам говорят, что нельзя отступать, нельзя бояться и проигрывать. Но нас не учат падать, не учат признавать свое поражение. Нам советуют признавать свои ошибки. Ошибки, но не поражения! В прошлый раз мы говорили о том, что между механиком и летчиком существует огромная разница. Один остается на базе, другой улетает на территорию противника. Только там, где все против тебя, начинается практика. Только там, над территорией врага, крылья становятся золотыми. И тогда линия горизонта уходит вниз, тогда исчезают пробоины и появляется горючее. И тогда ты видишь небесную эскадрилью, и в твои наушники врываются позывные Ведомого. Но сначала нужно упасть. Упасть на мокрые сучья леса, вжаться в мох и под лай овчарок, признаться – да, меня сбили. Я потерял машину, вокруг враги. Но, во мне нет малодушия. Я убил в себе механика, убил эту тварь, живущую ради пайка и спирта. Мне не надо знать, как работает двигатель. Моя цель – это горизонт, плавно уходящий вниз.
Илья Сергеевич садится на стул.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. На сегодня все свободны. Маша и Тоня останьтесь...
Агафоновцы встают и направляются к выходу. Остаются две женщины, те самые, что были в Москве. Робко подходят они к сидящему на стуле Илье Сергеевичу.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Ну, что, подруги кудрявые? Как в Москву съездили?
МАША. Хорошо съездили, Илья Сергеевич.
ТОНЯ. Степу проведали.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Ну и как там Степа?
МАША. Учится, слава тебе Господи.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. Это хорошо. Где еще были?
ТОНЯ. В Музее авиации. Ну, и на рынке.
МАША. Вот подарок тебе привезли.
Маша достает из сумки и протягивает Илье Сергеевичу коробку конструктора с изображением самолета.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (берет коробку, рассматривает). Серьезная машина. Где еще были?
ТОНЯ. Ну, та еще на вокзале.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (не отрываясь от коробки). А как насчет редакций газет и журналов? А?
Поднимает глаза на женщин, под его взглядом те сникают.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А вот у Кухарешиных журналист остановился, про нашу деревню писать хочет. Как это понимать? (Внезапно, близоруко приближает коробку к лицу.) Почему два пулемета, когда один? (Переворачивает коробку.) А... китайцы делали, когда у них авиация-то своя была...