Чтение онлайн

Кто знает? Может, они и правы. Может, чувства действительно сводят нас с ума. Может, любовь и вправду болезнь, и без нее нам было бы лучше.

Но мы выбрали иной путь. В конце концов, в этом и состоит смысл побега от исцеления — в свободе выбора.

Мы даже способны сделать неправильный выбор.

Мне никак не удается снова заснуть. Воздуха не хватает. Я выбираюсь из-под мешанины спальников и одеял и выкарабкиваюсь из-под полога палатки в темноту. Позади Дэни ворочается во сне и бормочет что-то неразборчивое.

Ночь холодная. Небо чистое, без единого облачка. Луна кажется больше обычного и заливает все серебристым сиянием, словно снегом припорашивает. Я стою минутку, наслаждаясь тишиной и спокойствием и любуясь посеребренными луной пиками палаток, низко опущенными ветвями с набухающими почками. Изредка где-то вдалеке ухает сова.

В одной из палаток спит Джулиан.

А в другой — Алекс.

Я двигаюсь прочь от палаток. Иду я к лощине, мимо потухшего костра — от него остались лишь обгоревшие куски древесины и несколько тлеющих углей. В воздухе до сих пор еле уловимо пахнет обожженными консервными банками и фасолью.

Я сама толком не знаю, куда иду. Уходить от лагеря глупо — Рэйвен тысячу раз предупреждала меня об этом. Ночью Дикие земли принадлежат животным. А еще ночью легче легкого заблудиться посреди леса. Но меня словно подзуживает что-то изнутри, и ночь такая светлая, ориентироваться нетрудно.

Я спрыгиваю в высохшее русло ручья, покрытое слоем камней и листьев и кое-где — останками прежней жизни: зазубренный металл банки из-под содовой, пластиковый пакет, детский ботинок. Я прохожу несколько сотен футов на юг, а потом дорогу мне преграждает огромный упавший дуб. Лежащий поперек ствол его настолько широк, что доходит мне до груди. Переплетение могучих корней возносится к небу, словно темные струи какого-то фонтана-шутихи.

Тут сзади раздается шорох. Я стремительно оборачиваюсь. Тень шевелится, обретая объем, и на миг у меня останавливается сердце: я беззащитна, без оружия, мне нечем обороняться от голодного зверя. Потом тень выходит на открытое место и оказывается парнем.

В темноте не видно, что его волосы — цвета осенней листвы, золотисто-каштановые с отблеском рыжины.

— А, это ты, — говорит Алекс. Это его первые слова, обращенные ко мне за четыре дня.

Я хочу сказать ему тысячу вещей.

Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, прости меня.

Я каждый день молилась, чтобы ты был жив, пока не стало слишком больно надеяться.

Не надо меня ненавидеть.

Я по-прежнему люблю тебя.

Но вместо этого я говорю:

— Не спится.

Алекс наверняка помнит, что меня всегда мучили кошмары. Мы часто об этом говорили во время нашего лета в Портленде. Прошлое лето — меньше года назад. В голове не умещается, какой огромный путь я проделала за это время. Невозможно представить то пространство, что пролегло между нами.

— И мне не спится, — откликается Алекс.

И эти простые слова и сам тот факт, что он вообще говорит со мной, словно что-то высвобождают во мне. Мне хочется обнять его и поцеловать, как прежде.

— Я думала, ты мертв, — говорю я. — Я чуть не умерла из-за этого.

— В самом деле? — бесстрастно интересуется Алекс. — Ты довольно быстро пришла в себя.

— Нет. Ты не понимаешь. — Горло сдавливает, словно меня кто-то душит. — Я не могла продолжать надеяться, а потом просыпаться поутру и обнаруживать, что все неправда, что тебя все равно нет. Я… я недостаточно сильная.

Алекс молчит. Сейчас слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица, — он снова отступил в темноту. Но я чувствую, что он смотрит на меня.

Наконец он произносит:

— Когда они забрали меня в Крипту, я думал, что они собираются меня убить. Но они даже этого не потрудились сделать. Они просто оставили меня умирать. Бросили в камеру и заперли дверь.

— Алекс… — Удушье спускается с горла в грудь, и я, сама того не понимая, начинаю плакать. Я подхожу поближе к нему. Мне хочется провести рукой по его волосам, поцеловать его в лоб и в веки, чтобы стереть всякие воспоминания о том, что он видел. Но Алекс отступает.

— Я не умер. Не знаю почему. Я должен был умереть. Я потерял много крови. Они удивились не меньше меня. А потом это стало своего рода игрой — посмотреть, сколько я продержусь. Посмотреть, что им удастся сделать со мной, прежде чем я…

Он внезапно умолкает, не договорив. Я не могу больше этого слышать. Я не хочу этого знать, не хочу, чтобы это было правдой, не могу думать о том, что они с ним творили. Я делаю еще шаг и касаюсь его груди и плеч в темноте. На этот раз Алекс не отталкивает меня. Но и не обнимает. Он стоит, холодный и недвижный, словно изваяние.

— Алекс, — я повторяю его имя, словно молитву, словно заклинание, которое может все исправить. Я провожу рукой по его груди и подбородку. — Прости меня. Прости, пожалуйста.

Внезапно Алекс резко отстраняется и вместе с этим хватает меня за запястья и прижимает мои руки к туловищу. Он не отпускает их. Он крепко сжимает их, не давая мне двигаться. Голос его тих и настойчив, и в нем столько гнева, что от него еще больнее, чем от его хватки.

— Бывали дни, когда я просил об этом — молился об этом перед сном. Вера в то, что я снова увижу тебя, что я сумею отыскать тебя, надежда на это — единственное, что не давало мне умереть. — Он отпускает меня и отступает еще на шаг. — Так что нет. Я не понимаю.

— Алекс, пожалуйста!

Он сжимает кулаки.

— Прекрати повторять мое имя. Ты не знаешь меня больше.

— Я знаю тебя. — Я все еще плачу, давясь спазмами в горле, сражаясь за каждый глоток воздуха. Это ночной кошмар. Я проснусь. Это детская страшилка, и Алекс вернулся ко мне в виде чудовищного создания, изломанного и полного ненависти. Я проснусь, и он будет здесь, он снова будет цельным, снова будет моим. Я нахожу его руку, касаюсь пальцев, и он пытается отдернуть руку.