Призвание – писатель. Том 3
Шрифт:
Пожав плечами, я передёрнул затвор и поднял пистолет. Конечно же, стрелять в него я не собирался. «Напугаю дурака, – решил я, – чтобы впредь не забивал себе голову подобной чепухой.
В прицеле я видел, что лицо Гарика постепенно становится бледным, как полотно. И даже в полумраке, окружавшем нас, было видно, как по его лбу стекает капелька пота, а губы подрагивают. Чувствовалось, что если я сразу не выстрелю, а буду долго целиться, то беднягу вполне может хватить удар. Но мне его уже жалко не было: парня следовало проучить, пускай помучится в ожидании выстрела.
Наконец я отвёл браунинг в сторону и выстрелил в воздух. Сухой пистолетный хлопок гулким эхом прокатился по засыпающему парку. Гарик покачнулся, потом неловко взмахнул руками и бессильно присел на корточки.
– Ну, удовлетворён? – мстительно крикнул я ему. – Закончили веселуху? Пошли по домам!
Неожиданно Гарик сиплым, срывающимся голосом закричал:
– Стоять на месте! За мной ещё выстрел!
Лицо его было злым и перекошенным. Теперь уже бледность сошла с него, и оно стало красным, как бурак.
– Передай мне пистолет! – крикнул он Виталику.
– Да хватит уже вам! – забеспокоился тот. – Один раз выстрелили, и довольно!
Ни слова не говоря, Гарик на подгибающихся ногах подбежал, выдернул браунинг из моих рук и повторил, отчего-то задыхаясь:
– За мной ещё выстрел!
Он вернулся на своё место, а я так и остался стоять там, откуда стрелял.
– Ты же псих! – вдруг истошно закричал ему Виктор. – Он в тебя не стрелял, ты это сам видел… Выстрели тоже в сторону, и хватит дурачиться! Если уж тебе это так важно…
Но Гарик его не слышал. Он неловко поднял пистолет и начал целиться. Чувствовалось, что стрелять ему раньше и в самом деле не доводилось, хотя в армии он наверняка держал в руках оружие. Я глядел на него, и мне было почему-то совершенно безразлично и уже не страшно, хотя лицо его было чёрным от злости.
– Не надо, не стреляй! – снова прокричал Виктор, и в этот самый момент Гарик выстрелил.
Что-то тупое и горячее ткнулось мне в плечо, и я, потеряв на миг равновесие, чуть не упал, но на ногах устоял. И даже не сразу сообразил, что пуля из моего же браунинга попала мне в плечо.
Я удивлённо потрогал набухающую кровью рубашку, потом перевёл взгляд на Гарика, с изумлением разглядывающего меня, потом на Виталика с Виктором, замерших в нескольких шагах от нас… В ту же секунду они наперебой что-то закричали, но я этого уже не слышал. В уши словно набилась вата, и я ощущал лишь толчки, с которыми кровь выходила из раны.
Под ноги мне упал мой браунинг, брошенный неудачливым дуэлянтом, и я почему-то уставился на него, будто увидел впервые.
– И всё равно ты трус! – послышался сдавленный крик Гарика. – Трус, трус, трус! Ни в карты играть не умеешь, ни стрелять! Ненавижу тебя и очень жалею, что не убил!
Виктор бросился ко мне и стал отдирать ткань рубахи от раны, а Виталик попробовал догнать Гарика, который огромными скачками понёсся к кустам и скоро исчез в тёмных зарослях.
Ещё некоторое время до нас доносился треск ломаемых веток, сквозь которые он продирался, потом всё стихло…
Дома Виктор осмотрел рану и заявил, что пуля прошла навылет и ничего серьёзного, к счастью, не повредила. Потом он слетал в ночную аптеку, купил каких-то таблеток и бинты для перевязки. Пока его не было, я прилёг на диван, а Виталик всё время сидел рядом и печально меня разглядывал.
– Нормальный же мужик был! – сказал он. – Что с ним случилось? Дуэль какую-то устроил – детство в одном месте всё ещё играет… Ты на Гарика не сердись, мы его найдём и приведём к тебе. Он наверняка уже одумался и сожалеет о том, что сделал!
– Не надо никого приводить! – скрипнул зубами я. – Поздно извиняться и мириться. Он мог это сделать до выстрела, а теперь…
– Да ладно тебе! Ты тоже гусь хороший! – вздохнул Виталик. – Мог бы не доводить ситуацию до крайности… Или вообще не приходить с пистолетом. Придумал бы, что у тебя его больше нет, или ещё что-нибудь…
– Он мне сказал, что я трус! Ты сам слышал.
– Ну и что?.. Мало ли каких глупостей он в запале мог наговорить…
В это время вернулся Виктор и принялся обрабатывать мою рану. Напоследок достал шприц и какую-то ампулу.
– Это снотворное. Сделаю тебе укол, и заснёшь спокойно. А утром всё будет в порядке. Такие несерьёзные раны быстро зарастают. Только ты пока никуда не ходи, хорошо? Утром позвони на работу и скажи, что приболел, а ближе к обеду я… мы зайдём проведать тебя. Бывай…
Когда они ушли, я переполз с дивана на кровать и закрыл глаза. Но заснуть никак не получалось, и даже снотворное не помогало. В ушах по-прежнему стоял сдавленный крик Гарика: «Трус, трус, трус!» Это дурацкое обидное слово не только не смолкало, а даже усиливалось и постепенно тяжёлыми пистолетными хлопками начало долбить в виски и в лоб.
Лежать я не мог, поэтому подхватился и стал расхаживать по комнате из угла в угол. Потом не придумал ничего интересней, как раздеться и полезть в душ…
…Стою под холодными струями воды, и она колючими острыми иголками впивается в голову, спину, грудь и плечо, замотанное бинтом и залепленное пластырем. Боли я по-прежнему пока не чувствую, зато в висках не перестают колотиться какие-то обидные и уже почти неразличимые слова. Я даже не уверен, что это слова выкрикнул Гарик.
Некоторое время стою под душем неподвижно, лишь ловлю губами капли и проглатываю. Потом открываю глаза и осматриваюсь. Взгляд неожиданно натыкается на браунинг, который я зачем-то притащил с собой в ванную и бросил на пол рядом с тапками.