Праздник Иванова дня
Шрифт:
Но и такой ответ был уже наполовину согласием, поэтому все его веселые, круглые, как шары, дочери разом запрыгали, засмеялись и затараторили так громко, что полицейский почел за благо поскорее ретироваться.
В лавке у девиц Иверсен в это утро царило необычайное оживление. То и дело сюда забегали молодые дамы и барышни, чтобы расспросить о празднике. И как-то само собой получилось, что эта маленькая лавчонка стала центром, куда стекались все слухи о готовящемся грандиозном праздновании Ивановой ночи. Слухи эти росли с каждым часом. Дочки полицейского с таким жаром занялись обновлением своих нарядов, что их воодушевление передавалось другим, и многие дамы стали толпиться у прилавка, приглядывая себе кто ленты, кто перчатки.
Ровно в полдень в лавку девиц Иверсен ворвалась фру Кристиансен в сопровождении своей дочери и, без лишних слов, потребовала, чтобы ей тут же объяснили, что означает эта болтовня о празднике.
Старшая фрекен Иверсен с почтительной улыбкой принялась рассказывать все, что ей было известно, а ее сестры, сгорая от желания вставить хоть словечко, выглядывали из-за прилавка и из соседней комнаты в надежде, что Бина что-нибудь упустит или на чем-то запнется.
Фрекен Кристиансен, долговязая светловолосая девица с белесыми, словно выцветшими, ресницами и бледной пористой кожей, сидела рядом с матерью и напряженно слушала. Она держалась прямо, словно аршин проглотила.
Фрекен Кристиансен выросла в гостиной своей матери, где пересказывались и обсуждались все, решительно все городские сплетни, и поэтому на ее лице застыло выражение святой невинности, которое должно было скрывать от посторонних, что она слишком многое знает и понимает.
Только ее глаза так и шныряли по сторонам, все высматривая и подмечая; но стоило фрекен Кристиансен встретиться с чьим-нибудь взглядом, как она тут же спешила потупить взор, а лицо ее принимало еще более постное выражение.
Бина Иверсен, счастливая тем, что завладела разговором, продолжала свой рассказ. Когда же она сказала, что организаторами праздника являются самые благородные господа в городе, фру Кристиансен почувствовала на себе взгляд дочери и поняла, что девушка уже не в силах удержаться от вопроса: можно ли и ей принять участие в празднике? Тогда фру Кристиансен сказала:
— Конечно, Бина, для вас и для ваших подруг это будет прекрасным развлечением. Ведь праздник задуман, насколько я поняла, как настоящее народное гулянье с танцами под открытым небом.
Дочери Иверсена смущенно заулыбались.
— Конечно, благородным дамам эта забава, может быть, и не к лицу.
Но тут у фрекен Кристиансен щеки вдруг покрылись красными пятнами, и она беспокойно заерзала на своем стуле.
— Мама, но ведь там будет фейерверк! — прошептала она.
— Ты же знаешь, что он будет отлично виден из нашего сада, — ответила фру Кристиансен и встала.
В этот момент в лавку вошла фру Эллингсен в сопровождении своих двух дочерей и, увидев фру Кристиансен, простодушно воскликнула:
— Ну, конечно! Нас с вами привело сюда одно и то же. Разве удержишь молодых девушек, когда речь идет о танцах и веселье?
Но фру Кристиансен держалась очень надменно, а фрекен Кристиансен изобразила на своем лице кислую гримасу. Они молча направились к двери, и лишь на пороге фру Кристиансен сухо произнесла:
— Навряд ли, фру Эллингсен, кто-либо из людей нашего круга примет участие в этом гулянье. — И супруга директора банка с уничтожающей улыбкой вышла из лавки.
Фру Эллингсен осталась стоять в полной растерянности, не зная, что и предпринять. Девицы Иверсен были просто в отчаянии оттого, что две их лучшие клиентки поссорились, да к тому же еще у них в лавке. А обе фрекен Эллингсен набросились на мать с упреками, твердя наперебой, что она преглупо себя вела.
У милейшей фру Эллингсен пропала всякая охота что-либо покупать, она тут же отправилась домой и всю дорогу молча шла между своими дочерьми, которые ни на минуту не переставали ее пилить.
Только дома, в столовой, где из угла в угол нетерпеливо расхаживал муж — суп уже стоял на столе, — только здесь фру Эллингсен разразилась, наконец, жалобами и упреками; она чуть не плакала, рассказывая об оскорблении, которое ей нанесли.
Собственно говоря, здесь нечего было и рассказывать. Но когда фру Эллингсен вспоминала, как хорошо она знала фру Кристиансен — слишком хорошо! — как они дружили в школьные годы, — в ту пору еще никому и в голову не могло прийти, что эта девушка так высоко заберется, став женой директора банка, — и как ей, фру Эллингсен, пришлось сегодня проглотить оскорбление, которое нанесла ей эта фру Кристиансен на людях, посреди лавки, — когда фру Эллингсен стала перебирать все это в памяти и рассказывать об этом своему мужу и дочкам, господин Эллингсен решил сесть за стол и сам налил себе супу, так как ее сетованиям не видно было конца.
И хотя фру Эллингсен так и осталась сидеть на стуле возле буфета, теребя развязанные ленточки своей шляпы, толстый Ивар Эллингсен продолжал молча есть. Несколько минут прошло в молчании, затем он совершенно спокойно, почти шутливо сказал:
— Не такая уж это нелепая мысль — устроить праздник. Вот что: насколько я разбираюсь в обстановке, сейчас в городе очень подходящее настроение для небольшой встряски — уж больно тоскливо у нас здесь.
— Но ведь если никто из людей высшего круга не будет участвовать в празднике, не можем же мы…
— Да, у нас принято считать, что без участия директора банка Кристиансена в городе не может осуществиться ни одно начинание. Но мне хотелось бы выяснить, способны ли Эллингсен и Ларсен сами что-нибудь устроить, ну, хотя бы праздник в Иванову ночь.
Тучный, широкоплечий Ивар Эллингсен резко отодвинул тарелку и, положив волосатые руки на скатерть, важно посмотрел по сторонам. Обе дочери тут же его поддержали, но жена все еще сидела в нерешительности на стуле возле буфета.
«Эллингсен и Ларсен» — большой магазин колониальных товаров — был единственным из новых предприятий, которое действительно процветало. Но поскольку оба компаньона поднялись из самых низов, они очень медленно завоевывали влияние в обществе, и их деньги не приносили им пока никакого признания.
От этого в широченной груди Ивара Эллингсена давно уже накипало возмущение. Он прекрасно знал, что и у многих других коммерсантов день ото дня росла молчаливая ненависть к директору банка, который во все совал свой большой мясистый нос и крепко держал в своих руках город.
Правда, повод для конфликта был незначителен, но маленьким людям лучше начинать с малого. Вот почему Эллингсен заявил, что можно прекрасно обойтись без этого Кристиансена. И он, Эллингсен, берется это доказать!
Тем временем фру Эллингсен успела настолько успокоиться, что сняла свою шляпу и подсела к столу. Но когда муж предложил ей тотчас же после обеда опять пойти в лавку фрекен Иверсен и заказать там праздничные наряды для дочерей, она решительно возразила: