Чтение онлайн

— Эй, единородец! Пошли к нам!

Я подошел к ним и сердечно поздоровался. Их было с десяток, они неспешно ели жирный бульон. Один, огромный, темнолицый Бурчи, сказал:

— Возьми чашку, поешь с нами.

Я сидел с ними, со взрослыми мужчинами нашего рода, и ел вкусный горячий бульон. Они же, не обращая на меня внимания, вели медлительные беседы, неспешно резали мясо, наливали еще бульону. «Эхэ-хэ!» — то и дело вздыхал кто-нибудь из них, и не был этот вздох полон затаенной обиды или скрытой горечи, а полон был сытого удовольствия, исходил из плотно набитого вкусной едой брюха. «Эхэ-хэ!»

Я рассматривал их. Никогда еще мне не доводилось видеть столько единородцев мужского пола. Я знал только двоих: Бурчи, старшего табунщика бега, и маленького подслеповатого старика по имени Шалбан-ага, славившегося своей прожорливостью. Этот Шалбан-ага был известен тем, что в одиночку мог съесть целого ягненка и выпить бурдюк ойрака. Видеть это было удивительно, потому что Шалбан-ага был ростом мал и телом тщедушен. Сейчас он, отдуваясь, с лицом, покрытым обильным потом, доедал шестую чашку бульона. Бурчи, посмеиваясь, смотрел на него.

— Что, уважаемый Шалбан-ага, еще налить? — спросил он, когда тот опорожнил чашку.

Шалбан-ага замигал.

— Налей, пожалуй, — сказал он не очень уверенно.

— А то мясо готово, сейчас еще жареного принесут, — подначивал Бурчи, перемигиваясь с другими.

— Так пока его поднесут, — сказал Шалбан-ага, жадно поглядывая на котел. — А бульон вон какой вкусный. Ты налей еще, друг Бурчи. От жидкого, небось, бурдюк не лопнет, — добавил он под общий смех, похлопывая себя по животу.

Сквозь густую шумную толпу к нам пробилась Нишкни.

— Вот ты где! — закричала она, увидев меня. — Пошли скорее, там Шмешу-хэхэхэй выступает.

— Невеста, э? — подмигнул мне Шалбан-ага.

Мне стало неприятно смотреть на его лоснящееся лицо, сальные глазки. Я встал и пошел с Нишкни.

Местонахождение Шмешу-хэхэхэя можно было легко отыскать по громовому смеху зрителей. Мы едва протолкались сквозь плотную стену людей и оказались в первых рядах. Посреди образованного зрителями круга сухой, юркий, похожий на лисицу Шмешу-хэхэхэй потешал народ своими байками, немилосердно приправленными солью с перцем. На нем был старый халат, подпоясанный драным кушаком, на голове — древний облезлый малахай, во рту не хватало зубов, говорил он пришепетывая, но голос у него был на удивление громкий, и смешные байки вылетали одна за другой. Я видел своими глазами, как люди валятся от хохота на землю, когда он со своими ужимками рассказывал о том, как сосед его продавал коня и что из этого вышло. И ничего вроде в этой истории смешного не было — соседский конь по дороге пал, и хозяин его сел у обочины и принялся проклинать судьбу, — но Шмешу-хэхэхэй так рассказывал об этом, так причитал — ой-вой, конь мой, конь дорого-ой! — что невозможно было удержаться от смеха.

А потом произошло неожиданное. Старый потешник натянул свой малахай плотнее на уши, как-то неловко скособочился и, прихрамывая, пошел по кругу. Шел он вздыхая, поминутно останавливаясь и поглядывая на небеса. Делал он это так уморительно, что народ захохотал, еще не услышав ни слова.

И вдруг Шмешу-хэхэхэй остановился и тонким, жалобным голосом, заикаясь, произнес:

— К-к-к-когда?

Это было и смешно, и жутко — смех в толпе прекратился. Похоже, старый забавник перешел какую-то черту. А Шмешу-хэхэхэй, не обращая внимания на реакцию, внезапно переменился — теперь это был высокий тощий шаман в остром колпаке, с мрачной физиономией и острым взглядом.

— Никогда! — завопил он неожиданным басом, и бедный маленький человечек в драном малахае, тут же появившийся на месте шамана, весь съежился и залился слезами.

Повисла тишина. Я огляделся и увидел нахмурившиеся лица, злые взгляды.

— Смешно тебе, старый лис? — крикнул кто-то.

Шум нарастал.

И тут из толпы вышли два человека. Два осанистых нукера, судя по одежде из свиты бега, подошли к старому шуту, и один из них вдруг вскинул руку и хлестнул его нагайкой. Шмешу-хэхэхэй не издал ни звука, лишь съежился и упал на колени — так силен был удар. Нукер опять занес нагайку для удара. И тут раздался звучный сильный голос старика:

— Остерегись, Кырычу, — на семь поколений потомков твоих падет этот удар!

Рука с нагайкой дрогнула — нукер через силу проворчал:

— Охота мне мараться. Тьфу! — плюнул он на шута и отошел. А Шмешу-хэхэхэй негромко сказал ему вслед:

— А плевок этот точно падет на твоих потомков, Кырычу!

И сразу преобразился — развеселившись, стал рассказывать о слепом козле, ведущем стадо баранов, и о том, как этот козел завел все стадо в безводную пустыню. С такими ужимками рассказывал об этом незадачливом козле Шмешу-хэхэхэй, с такими прибаутками, так потешно перемежал свои слова козлиным блеянием, что хмурые лица разгладились, и скоро люди вновь смеялись, забыв о происшедшем.

Только мы с Нишкни никак не могли этого забыть. Нишкни взялась серьезно доказывать, что поступок Кырычу тяжким камнем ляжет на его потомков, как и предрек Шмешу-хэхэхэй. У старика черный глаз, говорила она. Горе тому, кто обидит старого шута. Он водится с духами, не с теми, что на Небе, а с теми, что под землей. Говорят, однажды по его слову они явились и забрали одного обидчика.

Я ей не поверил:

— Кто тебе это сказал?

Неожиданно она рассердилась и толкнула меня.

— Не твое дело! — крикнула она. — Это правда!

— Тебе это тэнгэр сказал? — допытывался я.

Никогда не забуду того, как она заглянула мне в глаза.

— Он был при этом, — тихо сказала она. — Он и другой тэнгэр.

Страх пробрал меня.

— И… что с тем сделали? — заикаясь спросил я ее.

— Не знаю, — прошептала она.

Мне было холодно, зуб на зуб не попадал. А вокруг шумело празднество. Вокруг ели, пили, смеялись. Веселье бурлило вокруг.

И тут забили барабаны, завыли громадные трубы-дурнаи и закричали глашатаи, созывая всех к дворцу бега. Начиналась церемония наречения. Толкаясь, люди бросились туда — и вовремя: придворный шаман Болбочу уже начал церемонию. Народ веселился, глядя на него. Низенький, толстый Болбочу был знаменит своим беспробудным пьянством, и одним небесам было известно, почему великий бег держал его при себе. Видно, были у шамана и какие-то особенные способности. Сейчас Болбочу шатаясь ходил по кругу и время от времени ударял в бубен. Однажды он споткнулся и чуть было не растянулся во весь рост, что вызвало в толпе громовой хохот. С достоинством Болбочу выпрямился и погрозил бубном народу:

— Вот прокляну!

Хохот моментально стих.

Болбочу еще раз ударил в бубен, с тоской посмотрел на небеса и негромко затянул песнопение. Пару раз колени его подгибались, при этом он печально смотрел на них и качал головой, но петь не переставал. Вдруг он остановился и громким голосом воззвал:

— Духи славные, великие, могучие! Вот маленький ребенок родился, вот у славного кречета маленький кречетенок родился, вот у великого ястреба маленький ястребенок родился! Кто у ястреба родился? Кто у кречета родился? Ястребенок родился! Кречетенок родился! Такой вот ребенок родился у нашего великого бега, дай ему небо здоровья и всего прочего!