Чтение онлайн

Леон. А газета? «Фигаро» ещё существует?

Ля Фисель. Ну, а как же? Вы же пишите туда каждый день. Газета, как и все остальные, она приспосабливается.

Леон. А тебе-то от революции, что?

Ля Фисель. Не знаю. Может, он ней говорить перестанут! Уже кое-что. Только, молчок! Скажете, что я говорил, я расскажу про ваши фаллократические выпады в Комитет Освобождённых Женщин Парижа.

Леон(огорчённо). И ты, мой старый приятель, это сделаешь?

Ля Фисель. Сделаю, что угодно, лишь бы ятра спасти. Позавчера оскопили ещё колбасника с улицы Успения Пресвятой Богоматери. Тот пошутил с клиенткой, подпустил старую, как стены Парижа шутку про колбасу. Женщина пожаловалась в Комитет, и вот тебе на… чик-чирик!

Леон(ностальгически. Много ль ты свои-то в дело пускаешь?

Ля Фисель. Если контрреволюция наступит раньше, чем я остарею окончательно, эти подвески ещё смогут мне послужить. (Он останавливается в ужасе.) Если вы скажете, что я сказал, я скажу, что это вы мне сказали! А поверят мне. Народ никогда не врёт. В эпоху великих перемен.

Он уходит. Оставшись один, академик шепчет, пытаясь размять затёкшие члены.

Леон. Двадцать два! Подумать только, как долго я колебался, прежде чем войти во Французскую Академию! В конце концов, мундир сыграл решительную роль. Только у нас он шит золотом! Но спать в нём, увы, неудобно… царапает, а потом чешется всё. Хоть бы оставили что ли шпагу, я б защитился? Но против семьи разве попрёшь? И так угрязнений совести хоть отбавляй. Поначалу в таком количестве их не наблюдалось. Но, как начались сеансы самокритики, эти самые угрызения раздобрели, как грызуны. А теперь уж вообще они, как шары в масле, жирные такие, мордатые… Странно, но я к ним привык. Они мне теперь даже нравятся. (Скромно, но с аппетитом.) Особенно одно угрызение…

В потрёпанном шёлковом платье входит Ада (фальшивый жемчуг; из мятой шляпки торчат перья). Впечатление, что женщина нарядилась на бал нищих.

Ада(заканчивая надевать дырявые перчатки). Как сегодня себя чувствуют твои угрызения совести?

Леон. Понятия не имею. Всё слишком затекло, муравьи в членах бегают. Ночь была длинной.

Ада. Не хнычь в жилетку. Ты знаешь, что пользы в этом никакой. Пятнадцать дней столба ты заслужил. Помнишь, за что?

Леон(покорно). Помню.

Ада. То-то! Когда вернусь, перескажешь в деталях. После парикмахерской я проведу с тобой сеанс самокритики. А сейчас я убегаю. Я уже опаздываю, ты ведь знаешь, как Сандро обидчив!

Леон(вздыхает). Сандре повезло!

Ада(останавливается в раздражении). Что?

Леон. Твоему парикмахеру… ему повезло, он может обижаться!

Ада. Сандро — гениален, он возвращает женщинам красоту. К тому же, он гомосексуалист. Не будешь же ты себя сравнивать…

Леон(жалобно). Нет, разумеется. Может, меня отвяжут? У меня всё затекло, муравьи, говорю, гложут и бегают…

Ада(выходя). Жди. Скоро тебе правую руку отвяжут, и ты сможешь написать статью в «Фигаро»).

Леон(смиренно). А левую?

Ада(энергично оборачиваясь). Размечтался, дружок! Забыл, что ты ручонками своими развязными наделал, поросёнок сластолюбивый!

Леон(побеждённый). Нет. Я не забыл.

Ада. Новый товарищ, поступивший к нам на службу, принесёт тебе ручку и блокнот, а также проследит за тобой, пока ты пишешь. Или ты хочешь диктовать? Она знает и стенографию.

Леон. Нет, при диктовке вдохновения не бывает. Так я хоть руку разомну.

Ада. Как тебе будет удобно! Я специально выбрала смазливую, чтобы ты мучился, поросёнок! Повторяй: «Я — сластолюбивый поросёнок!»

Леон(покорно). Я — сластолюбивый поросёнок.

Ада. Хорошо. По её поводу губу не раскатывай. Она — активный член Освободительного Движения Женщин. Запомни! Она слово в слово мне повторит всё, что ты скажешь. Я же тобой займусь по возвращении из парикмахерской. Надежды промыть тебе мозги, дружок, я не оставляю. И сделаю это хотя бы ради детей. Исполню долг супруги и матери. Теперь скажи… «Спасибо, Ада».

Леон(хмуро). Спасибо, Ада.

Ада. Так. Говоришь без души, но что возьмёшь с бездушного человека! До скорой встречи на сеансе самокритики! Готовься. Всё вспомни!

Леон(оставшись один, внезапно вскрикивает). Говнюки! (Осекается, смущённый.) Я не должен был говорить этого слова! Она наверняка полна добрых намерений… Эта женщина была мне верна двадцать лет, и друзья говорят, что она умна и хорошая. Может быть, только я этого не заметил. Двадцать лет невнимания, бывает же такое… Наверное, я и вправду свинья, каких свет не видывал! (Измученный, стонет.) Больше ничего не понимаю! (Внезапно кричит.) Виновен, ваша честь! Глянешь как окрест себя… думаю, в интересах каждого признать свою вину. (Опять кричит с пафосом.) Виновен, ваша честь! Я ей-таки сделал ребёнка. Это факт. (Добавляет с нежной улыбкой.)

Факт нежный, как кожа её ляжек. Она так ласково со мной разговаривала. (Потихонечку хнычет.) Мамуля моя! Где ты теперь есть? Прихлопнули, как в ловушке… (Опомнившись в ужасе.) Заткнись, несчастный! Ты, я знаю, на себя самого готов донести! Лучше готовься к сеансу, подкорми свои угрызения… кс-кс-кс-кс-кс, мои миленькие… пора кушать! Постараемся вспомнить всё, что я сделал дурного… Вперёд! Начал я с пятнадцати лет… впрочем, в двенадцать уже… Нет, до того было детство, невинность… Хотя в новом кодексе допускается. В двенадцать лет. Короче. Во-первых, сны. Преподобный Зигмунд, помолись за меня грешного!