Почувствуй
Шрифт:
— А, это ты, — едва удается скрыть разочарование в голосе.
— И я тебя рад видеть, любимая единственная дочь! — весело подшучивает отец.
Палюсь, видимо. Беру себя в руки и улыбаюсь.
— Прости. Устала. Трудный день.
Я иду в ванную, чтобы умыться и немного прийти в себя. Папа что–то напевает в кухне.
— Юля, беги ужинать! Пицца само то вышла.
Натягиваю приветливую улыбку и сажусь за стол.
— Спасибо, пап... ого, вот это кусок! Спасибо. Эм. Я столько не съем.
— Лопай, тощая как палка.
— Я не тощая. Я... нормальная.
Опускаю глаза.
— Ну да.
Дальше мы едим. Вот только вкус радости не приносит. Аппетита нет, хотя еще недавно казалось, что слона съем. На душе тоскливо. Я ждала выходные. У Матвея с первых дней сентября адовая нагрузка. Еще эта секция, на которую он постоянно ходит... Совсем его не вижу. Обида горло сдавливает. Выходные ждешь–ждешь, как день рождения, как Новый год! Они наступают — и вот, пожалуйста. Разругались в пух и прах!
Я часто моргаю, прогоняя слезы. Папа же, напротив, пребывает в прекрасном расположении духа.
— Какие планы на вечер? — спрашивает он. — Пойдешь куда–нибудь?
— Настроения что–то нет.
— И кажется, я знаю почему, — заключает папа. Смотрит пристально.
Мой взгляд в тарелку впивается, считаю мысленно до трех.
Матвея я себе отстояла. Родители были категорически против. Во–первых, нечего так рано встречаться с мальчиками. Нам по пятнадцать было, когда мы познакомились: ходили в одну и ту же частную школу для? подготовки к экзаменам. Наша учительница по химии потом вышла замуж за старшего брата Матвея. Приятная и умная девушка. Мы прекрасно ладим.
Отцу не нравилось все. Ни сам Матвей, ни то, что он живет с бабушкой, которая излишне добрая и очевидно не способна сдержать буйный нрав внука. Когда Матвею было тринадцать, его родители погибли в автокатастрофе, с тех пор он сам себе предоставлен.
Даже литовская фамилия Матвея — Адомайтис — отца изрядно раздражала. Он до сих пор притворяется, будто не может выговорить. И постоянно коверкает, особенно при Моте.
Тот в ответ губы поджимает, молчит. И я каждый раз молюсь, чтобы не сорвался и не было ссоры.
Сколько было разговоров! Промывали мозги день за днем, выискивая самое плохое про Матвея, преувеличивали, навязывали. Кучу раз я, накрученная до предела, пыталась порвать с ним. И каждый раз после такой встречи возвращалась домой счастливая до неба. Губы горели от поцелуев, а на языке был вкус горького шоколада.
Брат Матвея, Павел — успешный хирург в известной офтальмологической клинике. Сам Матвей тоже умный, талантливый и находчивый. Он бы мог поступить в Питер и уехать туда учиться (о чем мечтал мой отец), но остался. Ради меня, которую никуда родители не отпустили бы ни за что на свете.
Вообще, отцу на меня грех жаловаться: никогда проблем не было. Только Матвей. Единственный момент, где не допустимы компромиссы.
И мне его разрешили. Встречаться с ним. В соответствии со строгим расписанием, конечно. И у отца на глазах. Они думали, мы долго не протянем.
— Ты о чем это? — спрашиваю будто недоуменно.
— О погоде, — отвечает папа. — Осень на дворе, алле. Многие этим подавлены.
— Точно. Лето закончилось слишком быстро, — выдыхаю я облегченно. Лучше уж об осени.
— Или дело в одном молодом человеке, который пулей вылетел из нашего подъезда, когда я шел домой.
— Ой! — вздрагиваю.
— Юля, мне кажется, он был обдолбанным.
— Папа! — Я вскидываю руки. — Да сколько можно? Не наркоман он!
— Тогда что случилось? Вы опять поссорились? Это в который раз за месяц? Двадцать седьмой?
— Не сильно–то и поссорились. Так, пустяки.
Я округляю глаза, вспоминая, как орала, чтобы Матвей никогда больше не приходил. Фух.
— Что он сделал? Я должен знать.
— Да ничего он не сделал. Из–за ерунды поцапались. Он что–то взвинченный.
— Или накуренный. Юль, посмотри на меня.
Строгость в голосе отца заставляет послушаться.
— Он тебя не тронул?
Поначалу не понимаю, о чем речь. А потом понимаю и пугаюсь!
— В смысле, не бил ли Матвей меня? Пап, ты чего? Он никогда! Я тысячу раз говорила. Он скорее себе руку оторвет, чем меня обидит.
Но отец продолжает внимательно смотреть, словно пытаясь прочитать самое сокровенное. И я совершенно несвоевременно краснею.
— Я за вами обоими слежу.
— Он хороший. Спасибо, пап. Все было вкусно.
Целую отца в щеку и начинаю убирать со стола, мыть посуду. Чувствую пристальный взгляд.
Самое сложное — это, конечно, ссориться с Матвеем. Ни нагрузка по учебе, ни прочие проблемы... ничего с этим не сравнится! Дома приходится держать лицо и делать вид, что всё в порядке. А поддержки в виде Матвея нет.
Если признаться честно, больше всего на свете я не люблю с ним ссориться.
Щелкает дверной замок. Мама с работы.
Теперь главное, чтобы они не объединились вновь против меня. Делаю нечеловеческое усилие и улыбаюсь беспечно.
Мама заходит в кухню, они с папой обмениваются многозначительными взглядами.
О нет. Он ей уже написал в эсэмэске!
Домыв посуду под обсуждение внешних признаков наркомана, что проявляются у сына маминой коллеги, которого, разумеется, не существует и которого нужно вдруг, совершенно случайно, обсудить вот прямо сейчас, я спешу к себе в комнату.
Беру телефон и пишу Любе: