Чтение онлайн

— Но это же нечестно! — возразила Мона. — Эта комната — семейный секрет, чужие о ней не знают. Они никогда нас не найдут.

— А мы сделаем так, — ответил Лайонел, — спрячемся там, и пусть они хорошенько нас поищут, а потом, когда обыщут весь дом, мы незаметно выйдем и удивим их, появившись в каком-нибудь очевидном месте. Пошли!

Мона согласилась: с приезжим кузеном, таким взрослым и красивым, она охотно соглашалась во всем. Они нажали спрятанную в раме пружину, и дубовая панель отъехала в сторону. Лайонел с Моной прокрались внутрь и закрыли за собой потайную дверь.

Тайная комната освещалась бледным, почти призрачным светом, в этом полусвете их лица были едва различимы. Казалось, Мона и Лайонел вдруг оказались в каком-то ином мире, вне времени и пространства.

Оба молчали. Мона ощущала между ними странную напряженность, от которой дыхание замирало в груди. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. С самого сегодняшнего утра она шутила и смеялась, но сейчас, когда Лайонел взглянул ей в лицо, смех замер у нее на устах.

— Мона! — проговорил он тихо, почти шепотом. Она не отвечала, и он повторил: — Мона! Почему ты дрожишь?

— Не знаю, — так же, полушепотом, ответила она.

И все же знала. Она дрожит оттого, что он стоит так близко к ней, что склоняется все ниже, что обнимает ее и привлекает к себе, что голова ее как будто сама собой падает ему на плечо… Губы их сблизились — и на мгновение Лайонел замер.

— Какая же ты красивая! — проговорил он. — Мона, красавица моя!

И он ее поцеловал. Первый в жизни поцелуй, перевернувший весь ее мир: все вокруг пустилось вскачь, расцвело нестерпимо яркими красками, кровь загрохотала в ушах, и счастье, нахлынувшее, как океанская волна, казалось таким мощным и всепоглощающим, что едва не внушало страх.

Он целовал ее глаза, губы, нежный изгиб шеи; он был нежным и опытным, он понимал, что она, словно пойманная птичка, трепещет в его руках.

Губы его ловили ее пальцы, касались ладоней — и снова обращались к губам.

— Красавица моя! Моя милая!

Голос его дрогнул; Лайонел, искушенный, утонченный, уверенный в себе молодой дипломат, не мог совладать с собой. Мона еще дрожала — однако наслаждалась впервые познанным ощущением своей женской силы.

Так это и есть любовь? Это счастье, от которого захватывает дух, это оглушительное биение сердца и пульса, это неустанное блуждание рук и губ?

Она не представляла, сколько времени они провели вдвоем в тайной комнате. Между поцелуями взахлеб говорили о будущем. Разумеется, пока они никому не скажут — придется подождать… Немыслимо, чтобы дипломат, едва получивший первое назначение, явился на место службы с женой… Но, как только его повысят по службе, все изменится. А этого можно ожидать скоро, очень скоро, — ему все прочат успешную карьеру! Пройдет год, самое большее два — и они соединятся навеки. Никто и ничто не сможет встать на пути их счастья…

— О милый, милый!

Она слышала собственный голос — нежный, теплый, звенящий, словно серебряные струи ручья. Юный поток, игривый и полный жизни, достигнув водопада, на мгновение замер — и ринулся в неведомые, неисследованные глубины любви. Так вот что значит любить, в восторге думала Мона… вот что значит жить.

— Нам пора.

Лайонел первым вспомнил о времени. Должно быть, всем прочим надоело их искать и они занялись чем-то другим — например, играют в карты или жарят каштаны на открытом огне в Длинной галерее.

— Пора, — эхом откликнулась Мона; однако, когда дверь тайной комнаты закрылась за ними, ей показалось, что за этой панелью она оставляет что-то бесконечно дорогое.

Быть может, никогда больше не суждено ей испытать такого восторга, от которого останавливается время и не знаешь, часы ли пролетают за стеной, дни или столетия. Но он остался позади — Мона снова стояла в знакомой ей с детства гостиной.

Лишь час провели они в тайной комнате, но вошла в нее резвая девочка, а вышла — влюбленная женщина. За один час Мона стала взрослой.

И теперь, стоя в темноте с закрытыми глазами, Мона вновь ощущала то сладкое, головокружительное безумие. Голос Лайонела… его руки… губы… Она их чувствовала — прямо сейчас… Пошатнувшись, Мона бросилась к двери, ощупью нашла выход, вылетела обратно в гостиную.

Воспоминания о былом счастье оказались слишком сильны. Она открыла дверь в прошлое… но то, что когда-то было почти невыносимым блаженством, теперь обернулось невыносимой болью.

Мона закрыла за собой дубовую панель и опустилась на ковер перед камином. Глаза и губы ее были сухи.

Глядя перед собой невидящим взглядом, она думала о том, что теперь знает, каково это — быть старухой, живущей лишь воспоминаниями, без надежды на будущее.

Дверь отворилась, и вошла миссис Вейл.

— Ну вот, во всем доме закончили, — бодро проговорила она, — только гостиная и осталась. Слава богу, здесь хотя бы есть ставни! — Она подошла к окну и начала закрывать ставни. — Скоро и ты приучишься постоянно помнить о затемнении. А как хорошо было бы снова увидеть освещенные окна, яркие огни на улицах и знать, что можно оставить шторы незадернутыми и через пять минут в дверь к тебе не постучится патруль! Знаешь, мы с няней часто представляли тебя главной героиней «Огней Бродвея». Но увидеть «огни Пикадилли» нам, похоже, придется не скоро! Кстати, о Нью-Йорке, — продолжала миссис Вейл, закрыв последнюю ставню и подходя к камину. — Хочешь, покажу тебе альбом вырезок, куда я вклеивала все твои открытки?

— Мои открытки? — переспросила Мона.

— Да, милая, все, что ты мне присылала за эти годы. Так интересно их рассматривать — настоящий дневник в картинках! Помнишь, пока ты жила в Англии, я собирала все заметки о тебе и твои фотографии в газетах? А потом ты уехала — и в альбоме получился пропуск. Разумеется, мне и в голову не приходило, что ты уезжаешь так надолго, и все же я начала подклеивать в альбом открытки, которые от тебя приходили. Сейчас у меня уже почти полный альбом. Хочешь посмотреть?