Петкана
Шрифт:
Людям свойственно объяснять и толковать неизвестное через уже знакомое и понятное. Искать ответ на самые важные и насущные вопросы в малой сокровищнице скудного человеческого знания, а то и вовсе в бездонных омутах своих страхов и сокровенных желаний. Так и я, мучимый тайной неведомого явления, воспринял в качестве истины ту мысль, что давно гнездилась в самой сердцевине жутких помыслов и ужаснейших моих подозрений. Я окончательно уверился, что ночная гостья — одна из трех судьбичек. И что приход ее вызван милосердным стремлением подготовить меня к тому часу, когда она заберет у меня моего Евфимия.
Повседневная жизнь, казалось бы, подтверждала худшие мои опасения.
Евфимий рос бледным и задумчивым. Книги занимали его больше, чем детские игры. Он радостно спешил навстречу старому монаху Атенарию — охотней, нежели в родительские объятия. Евангелие и Жития святых необычайно волновали его, а к моим рассказам о наших делах и славных предках он относился равнодушно. Когда я, по примеру многих отцов, строящих грандиозные планы в отношении своих чад, поверял ему мои мечты о его будущем, он выслушивал меня скорее из почтения и приличия. Словно был наперед уверен, что я понапрасну трачу время, рассказывая о том, чему никогда не бывать. Порою, при одном лишь взгляде на него, меня пронзала мысль, что он, возможно, уже сейчас полностью отрешился от мира сего.
Великая любовь к сыну вызывала во мне страх и трепет. «Неужели нынешняя наша радость лишь передышка между двумя приступами жестокой боли?» — думал я, снедаемый тяжким беспокойством.
«Не требуй от меня, чтобы я доказал свою любовь к Тебе жертвой Авраамовой!» — втайне умолял я Всевышнего каждое утро и каждый вечер. Сей немой вопль поглощал все мои мысли на протяжении многих дней.
Я просил о том же и женщину в черном. Едва она возникала возле моей постели, как я начинал усердно творить молитву. Только бы она ушла. И никогда больше не появлялась. А если уж ей непременно нужно увести кого-то с собою, то пусть это буду я.
И она услышала. Сжалилась ли она над моими слезами и стонами или так суждено было свыше, но приходить она перестала. И, представьте себе, это чудесным образом совпало с тем временем, когда Создатель еще раз явил чрез нас Свое могущество и дивную силу.
Подобно престарелым родителям Исаака, Самсона, Марии и Иоанна, коим Бог даровал утешение на склоне дней, мы в наши преклонные годы (мне было уже 59, а моей жене 55 лет) получили от Господа еще одно чадо. Это произошло в 944 году от Рождества Христова.
Петка. Петкана. Так мы назвали нашу дочь. Имя ей мы выбрали по дню недели, в который она родилась. По-гречески это звучит как Параскева.
ПЕТКАНА
«Бог посылает нам в этой жизни искушения, страдания и боль, чтобы с их помощью мы могли легче познать и исполнить свое предназначение. Они — как придорожные знаки, помогающие не сбиться с пути и выбрать на развилке верное направление», — говорил мой брат Евфимий.
Он был на десять лет старше меня и не скрывал от меня своей любви, и я верила ему. И со всем жаром своей детской души стремилась видеть милость Божию даже в том, что походило скорее на немилость, кару и утрату.
Но это было уже после. После того как я пережила первую сильную боль. Когда страх впервые тисками сдавил мое сердце.
До того дня я была обычным ребенком. Необычной делали меня лишь рассказы о моем чудесном рождении, не совсем мне понятные, да еще трепетная, трогательная любовь родителей, буквально боготворивших меня.
«Ты нам дарована», — говорил мне отец.
«Ты будешь императрицей! Предстательницей Бога на земле! Ты для этого рождена», — поверяла мне свои сокровенные мечты мать.
Бедная! Она и не представляла, сколь тонка эта пряжа ее грез и как быстро порвется сия пестрая ткань радужных снов и мечтаний. Как в одночасье рухнет и рассыплется прахом здание, созидаемое ею в течение всей жизни, которая после моего рождения казалась ей прочной и надежной, дарованной едва ли не на века.
Сперва умер отец. Умер внезапно.
Потом заболела я.
Мне никогда не забыть того вечера, который начинался так же, как и прочие: первые тени ложились на гладь Мраморного моря, открывавшуюся прямо за нашими садами.
«Мама, зажги светильники»,— попросила я.
«Все светильники зажжены», — ответила мне моя мать.
«Но я ничего не вижу».
«Как не видишь? Что с тобой?»
Что со мной? Я не знала. Я смотрела широко раскрытыми глазами и видела лишь едва проницаемую тьму.
Я встала. Пошла к матери. На ее голос. И оступилась.
«Что с тобой? Петкана, дочка, что с тобой?» — взволнованно повторяла мать. А страх уже крошил ее слова, дробил их на судорожные всхлипы и невнятный лепет.
«Не вижу... Не вижу света... Не вижу тебя... Ничего не вижу», — вырвалось у меня со слезами.
Я стояла посреди комнаты словно потерянная, будто в незнакомой ледяной пустыне, кожей ощущая надвигающийся холод.
Я почувствовала, как мама подходит ко мне, как медленно поднимает руку, и скорей ощутила, чем разглядела, слабое колебание пламени. Она поднесла свечу к самым моим глазам.
«А теперь видишь?» — спрашивала мама. Она буквально заклинала меня: «Ты видишь?»
Я молчала и беспомощно мотала головой. Как буду молчать потом годами в ответ на все тот же вопрос моей несчастной матери, страдающей оттого, что нету снадобья, способного исцелить меня и утишить ее боль. Стыдящейся, что не может утешить меня в моем и своем страхе, сблизившем нас так тесно, как ни одна радость прежде. То был страх перед грозной неизвестностью, коя была для нас единственным символом будущего.