Особь
Шрифт:
Мефодий Николаевич и сам не помнил, сколько он простоял, целясь в крысу. В какой-то момент он невероятным усилием воли опустил дробовик и заставил себя сделать несколько шагов к полке…
Крыса была мертва. Лишь жуткие глаза, казалось, оставались единственным живым органом Rattus Pushtunus. Глаза эти, уже мертвые, остекленившиеся, по-прежнему внушали иррациональный страх…
Спустя полчаса ученый с помощью Лиды препарировал крысу. Диагноз был однозначный: остановка сердечной мышцы в результате спазма и закупорки сосудов.
– Оно и неудивительно, – задумчиво молвил Мефодий Николаевич. – Крыса-то афганская, то есть по определению теплолюбивая…
– Хочешь сказать, что она умерла от переохлаждения? – уточнила лаборантка.
– Видимо, так… Только что-то слишком уж быстро.
– Сколько она на том леднике пробыла? Минут пятнадцать?
– Или около того… – неопределенно протянул ученый и задумался.
Температура в леднике постоянно поддерживалась на уровне минус пяти – минус семи градусов. Для хранения продуктов этого было вполне достаточно. Практически любое теплокровное существо, попав в такие условия даже на несколько часов, наверняка бы выжило. Получалось, что на Rattus Pushtunus это правило не распространялось…
Взглянув на препарированного грызуна, Лида тут же отвела взгляд.
– Так ведь у нее и шерстка, и подшерсток, и все остальное… – напомнила она несмело.
– Постоянная температура тела этих тварей – ровно тридцать девять градусов, я проверял многократно, – задумчиво произнес Мефодий Николаевич. – А сейчас, препарировав крысу, я сразу же обратил внимание на сосуды… Вот, посмотри, – он сделал приглашающее движение к микроскопу.
Лида влипла глазницей в визир.
– Это что?
– Гладкомышечная аорта, – прокомментировал ученый. – А если точней – ее восходящая часть. Ты, наверное, помнишь из своего университетского курса: даже у обычных лабораторных крыс в гипертензивных состояниях функционирование клеточных мембран и соответствующие нарушения баланса электролитов взаимосвязаны. При этом необходимо учитывать как изменения белково-липидного компонента биомембран, так и реологические свойства эритроцитов и других форменных элементов крови…
– Да это любому ребенку известно! – отмахнулась лаборантка. – Ты лучше скажи, почему она такая тонкая?
– Мне кажется, что в условиях среднеазиатской жары, то есть привычного ареала распространения популяции, это оптимальный вариант для их комфортного существования. С другой аортой, подозреваю, Rattus Pushtunus и не выжила бы вообще. Любое живое существо рано или поздно приспосабливается к конкретным климатическим условиям. Неприспособившиеся вымирают. Эволюционная теория Дарвина, наверняка помнишь. Летом, когда температура у нас зашкаливала за тридцать, эти твари чувствовали себя очень уверенно. Но, попав в непривычно холодные условия, они наверняка вымрут. Как теперь: мгновенные тромбы, остановка сердечной мышцы и смерть.
– Значит, все-таки холод… – произнесла Лида.
– Скоро зима, – по размышлении отозвался Мефодий Николаевич и тут же понял: это – контрапункт, своеобразная точка отсчета.
В зыбкости рассуждений, в расплывчатости гипотез, в мутной воде страха и безысходности теперь ощущалось твердое дно научного факта, могущего стать спасением для всего Южного округа. Однако предстояло провести не один десяток опытов, заполнить сотни страниц лабораторного журнала, чтобы стопроцентно убедиться в своей правоте.
– У нас еще есть одна взрослая особь и пятеро детенышей, – напомнила лаборантка несмело.
– …и детеныши эти через несколько недель станут взрослыми и способными к самовоспроизводству, – Суровцев вновь припал к визиру микроскопа. – Тут, конечно, работы и работы…
– Хочешь сказать, что…
– Что у нас всех появился шанс. Правда, очень маленький, скорее – микроскопический. Но это все-таки лучше, чем ничего…
В дверь осторожно постучали.
– Войдите! – не оборачиваясь, бросил Суровцев.
Начальник милицейской охраны – огромный гориллоид с неестественно длинными руками и узкой щелью вместо рта – старался выглядеть предельно вежливым с Мефодием Николаевичем. Дежурство в Центральном зоопарке считалось необычайно козырным местом: никаких патрулирований улиц, минимальные шансы быть убитым маньяками, ежедневный продуктовый паек…
– Мефодий Николаевич, мы тут с вами недавно насчет бронетранспортера говорили, для Лидии Александровны, – молвил он. – На этой неделе не сможем, у нас опять лимиты на горючее. Солярки совсем в обрез. Топливо лишь через две недели получим.
Лида с трудом подавила безотчетный вздох: давно запланированные поиски отца вновь откладывались. Впрочем, как всякая женщина подобного психосклада, она готовилась к худшему и уже почти смирилась с потерей папы; ведь за все это время он до сих пор ни разу не дал о себе знать.
Глава 32
– …неужели сочетание таких примитивных препаратов действительно помогает? – недоверчиво уточнил ассистент Валера у Александра Ивановича.
– Все очень просто, – готовно подтвердил тот и произнес, словно заклинание: – Снотворное. Хлордиазепоксид. Диазепам. Но надо знать точные пропорции… А также – какое именно снотворное. Иначе не поможет.
Вот уже целый час патологоанатом сидел в палате, рассказывая молодым коллегам о своем удивительном открытии. Он не утаил почти ничего, поведав и о ночном визите в Промзону, и о сознательном инфицировании вирусом агрессивности, и о чудесном исцелении от рака, и о невероятном, почти сверхъестественном омоложении организма… Правда, об убийстве главврача и кочегара крематория решил пока не рассказывать – для его учеников это было бы слишком уж сильным потрясением. Основным лейтмотивом его рассказа стало противоядие, случайно им обнаруженное.