Чтение онлайн

Все это кажется невероятным не только теперь. Уже в середине XIX века знаменитый романист Теккерей с недоумением спрашивал: каким образом мы еще так недавно могли терпеть подобные дела? По-видимому, постепенная, но довольно быстрая перемена в общественных приличиях произошла по всей Европе во второй четверти прошлого века. Л.Н.Толстой говорил, что он был личным свидетелем этой перемены.

Англичане не очень любят вспоминать время царствования последних двух Георгов, — сплошной и местами неприличный анекдот. Герберт Спенсер на вопрос о том, что он думает о Георге IV, кратко ответил: «Меня мало интересуют преступные элементы общества». Знаменитый философ погрешил против исторической истины. Первый джентльмен Европы был лишь блестящим представителем своей эпохи.

Безукоризненный в личной жизни человек, чуждый своему времени и плохо его понимавший, С.Р.Воронцов, который прожил десятки лет за границей, был наивно убежден в том, что английское общество отвергнет Жеребцову, сознавшуюся в своей связи с Уитвортом. Жеребцова, за границей никогда не бывавшая, держалась другого мнения.

Мне неизвестно, как и где Ольга Александровна познакомилась с принцем Уэльским. В английских мемуарах того времени я ничего об этом найти не мог. Известный дневник Гревилля относится лишь к последним годам правления Георга IV. Уилкинс в своем исследовании ни разу о ней не упоминает. Сведения о ней в этот период ее жизни вообще очень скудны. Вероятно, в пору военного затишья она бывала и в Париже. Французская полиция должна была бы интересоваться такой иностранкой. Но в полицейском архиве тех времен я не нашел упоминаний о Жеребцовой (со всеми поправками на правописание ее трудного имени) ни в «Repertoires sur fiches des Etrangers», ни в «Etats de permis de s'ejour a Paris».

Влюбилась ли она в первого джентльмена Европы (по-своему, он был, конечно, человек обаятельный)? Или ею руководило преимущественно тщеславие? Или желание показать лорду Уитворту? Мы знаем только, что принц Уэльский «оказался у ног русской красавицы». Герцен говорит: «Она делила оргии Георга IV». Во всяком случае, Ольга Александровна была в большой моде и в большом почете. Вот только ее фамилию англичане никак не могли запомнить и называли ее «Джербетсовой», заодно титулуя Ольгу Александровну графиней (во Франции ее, вероятно, называли бы бояркой).

Политикой Жеребцова больше не интересовалась. По-видимому, у нее к тому времени сложилось твердое мнение о политиках, да и о людях вообще.

«Ее длинная, полная движения жизнь, — говорит вскользь Герцен, — страшное богатство встреч, столкновений образовали в ней высокомерный, не лишенный печальной верности взгляд. У нее была своя философия, основанная на глубоком презрении к людям...»

Вернувшись в Россию, перенеся несколько семейных несчастий, Ольга Александровна скоро перешла на положение старухи. Она доживала свой век на покое, больше не занимаясь ни заговорами, ни интригами, никакими делами вообще. Жила она обычно в Петербурге, но двора избегала, а об императоре Николае Павловиче отзывалась непочтительно. «Воюет со студентами, все в голове одно — конспирация. Людишки такие дрянные около него, — откуда это он их набрал? — без роду и племени». Великий князь Михаил как-то стал устраивать по утрам учение солдат на площадке под окнами ее гатчинской дачи. Ольга Александровна раздражилась чрезвычайно. «Дама живет, старуха, больная, а он в шесть часов в барабан. Ну, думаю, это пустяки, позови дворецкого, — пришел дворецкий, а я ему говорю: «Ты сейчас вели заложить тележку да поезжай в Петербург и найми сколько найдешь белорусов, да чтоб завтра и начали копать пруд». Ну, думаю, авось навального (т.е. морского, naval) учения не дадут под моими окнами».

Герцен оставил неподражаемое описание петербургского приема в ее доме:

«Она была повязана белым батистовым платком вместо чепчика, это обыкновенно было признаком, что она не в духе, щурила глаза и не обращала почти никакого внимания на тайных советников и явных генералов, приходивших свидетельствовать свое почтение.

Один из гостей с предовольным видом вынул из кармана какую-то бумажку и, подавая ее Ольге Александровне, сказал: «Я вам привез вчерашний рескрипт князю Петру Михайловичу, может быть, вы не изволили еще читать?»

Слышала ли она или нет, я не знаю, но только она взяла бумагу, развернула ее, надела очки и, морщась, с страшными усилиями прочла: «Кня-зь, Пе-тр Ми-хайло-вич!»

Что это вы мне даете?.. А?., это не ко мне?

Я вам докладывал-с, это рескрипт...

Боже мой, у меня глаза болят, я не всегда могу читать письма, адресованные ко мне, а вы заставляете чужие письма читать.

Позвольте, я прочту... я, право, не подумал.

И полноте, что трудиться понапрасну, какое мне дело до их переписки: доживаю кое-как последние дни, совсем не тем голова занята.

Господин улыбнулся, как улыбаются люди, попавшие впросак, и положил рескрипт в карман».

«Ольга Александровна, — говорит еще Герцен, — была особенно добра и внимательна ко мне, потому что я был первый образчик мира, неизвестного ей: ее удивил мой язык и мои понятия. Она во мне оценила возникающие всходы другой России, не той, на которую весь свет падал из замерзших окон Зимнего дворца. Спасибо ей за это!»

По правде сказать, за это Герцену едва ли приходилось особенно благодарить Ольгу Александровну. Думаю, что не так уж она могла ценить возникающие всходы другой России. И «конспирации» юных Герцена и Огарева{10} вряд ли внушали большое уважение Жеребцовой, которая близко знала старого Палена и хорошо помнила, как делаются настоящие конспирации. В ее демократическом либерализме позволительно несколько усомниться. Какие были в точности взгляды Ольги Александровны, сказать не берусь. Как жаль, что она не написала воспоминаний!..

Жеребцова, конечно, не сыграла большой роли в истории. В чисто историческом отношении ее жизнь особого значения не имеет. И все-таки нелегко найти более интересную жизнь. Если бы можно было говорить о русском типе выдающейся женщины восемнадцатого века, я в качестве образца назвал бы Жеребцову. В ту пору в России было много очень замечательных людей. Немало было и женщин, разных по характеру, выдающихся по дарованиям, по уму, по страстному желанию жить своей жизнью, быть может, наиболее характерному для эпохи: начать перечень можно было бы с самой императрицы Екатерины, а кончить, пожалуй, тоже императрицей, совершенно на Екатерину не похожей и гораздо более привлекательной: Елизаветой Алексеевной.

У Жеребцовой все было принесено в жертву именно этому желанию vivre sa vie. Свойственный ей ясный, трезвый, блестящий ум, по-видимому, не занимал большого места в ее жизни: она и с этим умом неизменно делала глупости. Воронцов, строгий судья, называет ее сумасшедшей, возмущается безнравственностью ее поступков. Сам он в общий счет не идет, а подходить к людям восемнадцатого столетия с моральными критериями не так просто. Мы видели, кого в самых передовых странах тогда называли первым джентльменом Европы, — ведь все-таки слово «джентльмен» имело не один лишь узко светский смысл. Очень вдобавок расходятся разные оценки людей того времени. Пример поистине поразительный: Марья Дмитриевна Ахросимова «Войны и мира» и Хлестова «Горя от ума» писаны якобы «портретно» с одной и той же дамы. Толстой хотел найти красоту и поэзию, — нашел. Грибоедов хотел найти пошлость и безобразие, — тоже нашел.

Ольга Жеребцова взяла от жизни все, что могла. Особого счастья это ей не принесло. Жила Ольга Александровна очень долго, пережила и Уитворта, и Георга IV, и мужа, и детей, и братьев, пережила всех друзей молодости, почти всех соучастников по делу 11 марта, чуть только не дожила до пятидесятилетней годовщины этого страшного дела. Жеребцовой было что вспомнить, и слова Герцена показывают, в каком свете представлялось ей прошлое. Долгие годы оставалась она воплощением одинокой и мрачной старости, живой иллюстрацией к удивительным стихам Гюго: «Пришли надолго дни тоски, уже зовет меня могила...»