Ола
Шрифт:
Покосился я на хмыря – кивает мне сицилиец. Дальше, мол, глаза стирай, Начо!
А что там дальше? Никак ответ? Точно! Оттуда, из Константинополя.
…А отчего это они Стамбул по-старому величают? Странно даже.
«…Возлюбленные братья в Вере Моисеевой! Получили мы послание ваше, в котором сообщаете вы о муках и страданиях, что вам приходится сносить. Считаем мы, что ежели Король и Королева Испании желают сделать вас христианами, вам следует христианство принять. И в том все раввины наши единогласны…»
Моргнул я даже, последние слова перечитывая. Это что же получается? Вроде бы если попы наши кастильцам Магомедову веру принять присоветовали?
«…Если лишают вас добра и собственности, вы должны сделать ваших детей негоциантами, чтобы они могли отобрать все это обратно; если христиане лишают вас жизней, вам надлежит воспитать сыновей своих аптекарями и лекарями, чтобы они лишили жизни христиан; если они разрушают ваши синагоги, сделайте ваших детей клириками, чтобы они изнутри разрушали христианские храмы; если вам приходится сносить несправедливость, пошлите сыновей ваших на королевскую службу, чтобы они могли отплатить своим подчиненным – христианам.
Веру же нашу Моисееву храните в тайне, и прочих обращайте, и ослабевших поддерживайте.
Хусе, принц иудеев Константинополя».
Перечитал я еще разок, подумал: «…Воспитать сыновей ваших аптекарями и лекарями, чтобы они лишили жизни христиан…» Ну, ничего себе! Хотя чему дивиться, в Стамбуле этом турки-сарацины правят, подсказали, видать!
А хмырь уже тут как тут – следующую бумаженцию подкладывает. Хартию, в смысле.
И что на этот раз? Мелкий такой почерк, и не разобрать даже.
«…У иудеев мы, христиане, людьми отнюдь не считаемся. Детей наших называют они „нечистью“. Христианин, по их словам, не ест, а „жрет“, не спит, а „дрыхнет“, не умирает, а „издыхает“. Господа нашего Иисуса Христа именуют они, иудеи, „незаконнорожденным“, а ежели видят процессию с Иконами и Распятием, детям своим глаза прикрывают, приговаривая: „Чтобы глаза ваши чистые эту нечисть не видели“. Книги же душеполезные про Господа Христа и Деву Пресвятую называют „матери-патери“. Говорят они, иудеи эти, что души у христиан отнюдь нет, а есть только пар вонючий…»
Не стал дальше читать – в сторонку отложил. Тоже мне, удивили! Посидели бы в таверне ближе к вечеру, послушали бы, чего там про иудеев говорят. Да и не про них только. Про португальцев тоже, про французов и про итальянцев…
А ведь я и сам итальянцев «итальяшками» величаю. Фу-ты, даже стыдно стало!
Встал я, потянулся, глаза потер…
– Вам что-нибудь непонятно-о, сеньор Гевара? Вам помочь?
Ах да, сицилиец. Ну, заботливый попался! Поглядел я на стол да на хартии-бумаженции (ох, и много же их!), головой покачал:
– Зачем это?
Растерялся хмырь, окуляры с носа снял, протирать принялся.
– Но это важнейшие хартии, сеньор Гевара. Наиважнейшие! Во-от! Во-от!
Подскочил к столу, зашелестел:
– Вот! Гнусный заговор иудейский, приведший к разрушению Святого-о Распятия в Касар-де-Паломеро-о! И еще гнуснейший – попытка отравить принца Хуана, наследника Кастилии наше-ей. А вот – убийство ребенка в Ла-Гвардия: глумление-е, поругание-е, сердца вырывание-е…
– Наслышан, – согласился я, – уже… Если там и все прочее такое!
Ведь чего мне скучно стало? В Супреме я, не где-нибудь. Плеснут масла на пятки, огонек поднесут – сам себя раввином признаю – и Понтием Пилатом заодно.
…Падре Рикардо у них тоже в заговорщиках иудейских числился. То ли распятие хулил, то ли Дары Святые ногами топтал.
Не того читателя нашли!
– А вот, во-от! О тайном иудействе маркиза де Кордова, о чернокнижии мерзко-ом, об инкубов и суккубов вызывании-и…
Дернуло меня, ветром ледяным обдало. Как будто снова я в том подвале, где круги на полу светятся.
– … И о големов мерзких творении-и, об убийстве христиан невинных…
Оттолкнул я хмыря сицилийского плечом – аж в угол отлетел, бедолага.
Где?!
«… с тем же установлено достоверно, что бабушка означенного маркиза Федерико де Кордова хоть и из дворянского рода происходит, а именно Монтерубио Наварских, однако же род сей происхождения иудейского, верования свои тайно хранящего. Матушка же оного маркиза Федерико де Кордова…»
Перелистал я бумаги, взглянул наугад:
«… верные свидетели подтвердили. А говорил еще его сиятельство, что при Оле-Всесожжении должно гибнуть праведникам из числа иудеев, а также выкрестов, тайно Закон Моисеев чтущих, потому как лучше части народа погибнуть, чем народу всему. Гибель же праведников иудейских жертвой Богу станет и в скорости возвышению иудеев послужит, кастильцы же, руки кровью невинных запятнавшие, всеконечно пропадут…»
Схватился я за голову – бедная моя голова! Чего же это творится?
– Так… Так вы будете читать, сеньо-ор Гевара?
Еще и хмырь этот! Не иначе из угла выбрался.
– Буду, – вздохнул я. – Убедили!
Скверный почерк – не пробиться,Как тюремные решетки,А за ними – смерть и муки,Чернокнижие и подлость.Эх, сиятельство Кордова,Вот где встретиться пришлось нам —Не у вас, средь мандаринов,А в Святейшем Трибунале!Жаль, вы только на бумаге,Жаль, не ваши пятки жарят,И не донье БеатрисеКипяток вливают в чрево,Чтоб обгадилась сеньора!Только что ж это выходит?Вы мне – враг, Супреме – тоже,Кто же друг тогда твой, Начо?Вот уж кого не думал увидеть вскорости, так это фра Луне. Живого, ухмыляющегося.
– Надумал ли, сын мой? Станешь ли каяться? Словно и не было ничего! И горбун тут же, и бумаги на скатерке разложены.
…А у меня перед глазами – тоже бумаги. Те, что прочитать довелось. Жаль, в башке утрясти все не дали – сразу в подвал знакомый притащили. К жерди этой.
– Кайся, сын мой. Кайся! Повергни грехи свои к подножию Церкви нашей!
Не кричит, не скрипит – мурлыкает. Мурлыкает – улыбается.